Ловенецкому досталась небольшая светлая комната с окнами в сад, из обстановки были лишь жёсткая на вид койка, платяной шкаф да письменный стол, над которым висело небольшое зеркало. По желанию, ординарец мог доставить обед из ближайшего кафе. Ловенецкий рассматривал обстановку комнаты, словно оказался в императорском дворце. Его первое собственное жильё, пусть и временное, дарило ощущение свободы. Он аккуратно разложил вещи на письменном столе и сел писать письмо домой. Это не было проявлением отсутствовавшей у него сентиментальности, просто он уже давно не писал родителям.
Начал достаточно бодро, а потом задумался, подперев подбородок рукой и глядя в пыльное окно. Не совершил ли он ошибки, согласившись приехать в этот захолустный город? Как один из лучших на курсе он мог выбрать любой военный округ, где его умения и желание могли быть применены более успешно. Сперва он рассматривал Туркестанский округ, но подумал, что в картографировании сплошных пустынь и степей не будет ничего интересного. Иркутский и Приамурский округа манили своей неисследованностью, но страшили огромностью территории и оторванностью от цивилизации. Предчувствие надвигающейся войны и низкое качество существующих карт подтолкнули его к выбору Виленского округа, но подполковник Кунгурцев своими словами вверг его в замешательство. В этом он видел ещё одно проявление извечного российского абсурда, укрыться от которого не удавалось даже с помощью новой военной формы и выправленных по всем правилам бумаг.
Да, подумал Ловенецкий, а ведь окажись я где-нибудь в Нерчинске или Никольске-Уссурийском, уже назавтра ходил бы по сопкам с кипрегелем, или с командой казаков на конях добирался бы непроходимыми таёжными тропами к месту съёмки.
Он не хотел расстраивать родителей и Женю, поэтому письмо он написал бодрое, местами даже смешное, словно средней руки сатириконовский рассказ. Закончив, он кликнул ординарца и послал его за обедом. Это был его первый опыт эксплуатации солдатского труда, не показавшийся ему противоестественным, но не доставивший особой радости. Он не был социалистом, но, как всякий образованный человек, не мог поддерживать господствующий социальный порядок, дряхлеющую и погружающуюся в хаос монархию, престол которой окружили аферисты, казнокрады и махинаторы.
Обед, сверх его ожиданий, был неплох, даже подан был во вполне гигиеничного вида посуде, да и цены были ниже петербургских. Пообедав, Ловенецкий почувствовал, что все события дня утомили его. Он снял мундир, прилёг на застеленную серым одеялом койку и не заметил, как задремал.
Проснулся он, не понимая, где он и как сюда попал, только вид висящего на вешалке мундира вернул его к действительности. Он взглянул на часы – шестой час. Ловенецкий недовольно нахмурился, такие слабости недостойны русского офицера. Внезапно он вспомнил о приглашении подполковника на ужин в офицерское собрание, и нахмурился ещё сильнее. Как и многие юнкера в училище, он считал также недостойным внешне проявлять какие-либо чувства, и вернул лицу безразличное выражение, мельком взглянув в зеркало. В конце концов, ему предстоит познакомиться с будущими сослуживцами, которые станут кругом его общения на многие годы.
Он осведомился у ординарца, как пройти в офицерское собрание, внутренне стараясь привыкнуть к обращению «вашбродь» и не обращать внимания, как вытягивается перед ним солдат, по виду лет на десять старше.
Ловенецкий вышел заранее, чтобы прогуляться по улицам незнакомого города, подышать его воздухом и привести мысли в порядок. Воздухом подышать получилось не очень хорошо, едва выйдя из ворот штаба и свернув налево, откуда-то из-за реки в лицо ему пахнуло смрадом то ли скотобойни, то ли кожевенного завода. Закашлявшись, Ловенецкий даже сбавил шаг под насмешливыми взглядами привычных к атмосфере обывателей, прогуливавшихся рядом. Носовым платком он промокнул лоб и придал своему лицу выражение надменности и безразличия, которое так хорошо удалось ему в комнате при штабе. Спрятав платок, он двинулся дальше, в душе надеясь, что ветер вскоре сменит направление.
