– Или сатанинских, – докончила она. – Сама не знаю. Без разницы. В любом случае ты должен первым разобраться. – Она перевела взгляд на столь же изумленного Вильбанда, смело и печально посмотрела ему в глаза. – Не пялься, как дурной теленок. А если притворяешься, то прекрати. Все равно это ничего не изменит. Я верю в случай, но я не кретинка, чтобы поверить в столько случайностей сразу. Что-то тебя сюда привело, и я не собираюсь с этим чем-то бороться. Я с самого начала в проигрыше. Как только ты в ворота въехал. Я могла тебя запросто о стену… С рыцарем в полном доспехе я бы управилась еще мгновением раньше. Пролет нашего моста я подняла сразу после того, как мы поженились. Тоже слабая была, худая, а это ведь мост, не какой-то получеловек без ног и даже без рубашки. И что? А ничего! Хорошо, что я сидела, потому что у меня колени словно ватные стали… Потом я думала: это из-за поста. Крутца давно черви обглодали, а я ни с кем другим… А тут красивый парень с торсом как у бога из моей книжки с илленскими мифами…
– Так ты те, что с картинками, читаешь?! – возмутился Зехений. – Внесенные в индексы?
– Но здесь не то, – отмахнулась она. – Вот стоит Дебрен. Можно сравнить. – Чародей застыл с глупым видом. – Я испорчена до мозга костей, так что ничего не скажу: мне приятно было, когда он осматривал что мог и при случае, скалу ощупывая, погладил меня по ягодице.
– Я…
– Молчи, Дебрей. Уж не настолько я порочна, дай договорить, пока храбрости хватает. Если б мы были здесь одни, а ты экспериментальное лечение предложил, даже без всяких шансов сделать меня матерью, поверь, я бы еще твою руку с благодарностью поцеловала. Но против боли мне это вряд ли поможет, если ты от обезболивания к ударам молота перейдешь. А Вильбанд… Боюсь, знаю, что могу умереть. А этого я не хочу. Хочу попробовать. Чувствую, что только с ним у меня есть какой-никакой шанс.
Вильбанд отер покрывшееся испариной лицо. Было жарко, но все же не настолько. А у него дрожали руки.
– Ты выбрала меня, потому что у меня нет ног? – то ли спросил, то ли отметил он. – И я один там помещусь? Стало быть, по расчету?
Она какое-то время приглядывалась к нему. В уголках губ блуждала тень улыбки. Дебрен подумал, что последний вопрос Вильбанда – глупее глупого. Расчетливая женщина не позволила бы себе так горько насмехаться в такой момент и говорить такое.
– Не будь ребенком, Вильбанд. Ничто не дается даром, и уж наверняка не это. Самое ценное. Однажды я тебе уже объясняла: любят всегда за что-то.
Вильбанд не был ребенком, но Дебрена все же удивил резкий рывок тележки и торжествующий грохот деревянных колес, двигающихся поперек двора.
Он нашел его в темном углу под лестницей, где, судя по крючьям и захватам, благородные гости оставляли щиты, тяжелое оружие и охотничье снаряжение. Сейчас здесь висели какая-то ржавая мисюра[13], отдающая глубоким ранневековьем, охотничий рог и копье, запыленное и, кажется, неиспользуемое. Вильбанд сидел, прислонившись к стене, и угрюмо таращился на частично развернутый флажок, свисающий с наконечника. На флажке была изображена половина горы Допшпик. Та, что победнее, без замка.
– В чем дело? – Дебрен, которому такие фокусы уже начали надоедать, присел у противоположной стены, его глаза оказались на уровне глаз камнетеса.
– Отстань.
– Я сказал ей, что ты, вероятно, сполоснуться поехал. И за вином. Но вижу, как был ты грязен и трезв, так и остался.
– Дебрен… – Вильбанд переждал немного, дав магуну возможность сделать соответствующие выводы по звучанию голоса, и только видя отсутствие эффекта, закончил: – Отъ…
– Если ты собираешься жить в замке, – спокойно сказал Дебрен, – то должен избегать таких выражений. Не потому, что благородные не ругаются. Но после таких предложений частенько в дело идут мечи.
– Я слишком стар, чтобы менять привычки. Не знаешь, что ли, что я в сточной канаве прятался? Это Верлен, не какая-нибудь зачуханная Лелония. У нас порядок. Тротуары для пеших, а для других проезжая часть. По которой тоже ездят не кому как в голову пришло. Середина для важных, которые спешат, а такие, как я, должны шлепать по обочинам, у самого краешка. У меня колеса почти всегда в дерьме вымазаны.
– Я не исповедник, – пожал плечами Дебрен. – Судьба твоих колес меня мало волнует. Я хочу о ней поговорить.
– О госпоже графине?
– О Курделии.
– О чем тут говорить! Ты же сам сказал: я со своим словарем не гожусь для замков.
– Я не могу здесь оставаться. У меня работа в Фрицфурде. Другую такую работенку со свечой поискать. А мне нужна хорошая должность, потому что… ну, просто прими к сведению: нужна. Я не могу здесь сидеть и держать за ручку испуганную женщину.
– Протри глаза, – фыркнул Вильбанд. – Она… она… Это циничное, распущенное чудище. Сама постоянно твердит об этом. Черт побери, у нее человеческая кость накрепко к зеркалу привязана. Вдобавок детская! У ней и рука не дрогнет! Ты только на ее космы глянь. Цирюльник лучше бы…
