– Судя по кости, парень был ненамного ниже меня. Судя по поведению – малость постарше. Я не настолько вымахал, чтобы хладнокровно в беззащитных женщин стрелять.
– Не защищай ее, Дебрей. Она всю свою родню перебила.
– И половину твоей? -тихо договорил чародей. Вильбанд вздрогнул, бросил на него удивленный взгляд. – Почему ты об этом молчишь?
Ответ пришлось ждать долго. Настолько долго, что никакого ответа уже не требовалось. Вильбанд, кажется, и сам это понимал, и только упрямство заставило его заговорить.
– По… ну, потому что это столь очевидно, что я даже… думаю, вполне естественно, что ни с кем подобным я не мог бы…
– Откуда ты переписал тот илленский текст? – еще тише спросил Дебрен. Под лестницей, как во всяком старом замке, таился мрак, но было лето, и внезапный румянец можно было заметить. Тем более если его подкрепили злобно стиснутыми губами. – Не из известной ли легенды о скульпторе и его творении? Где сообщают формулу, способную оживить камень?
– Тебе-то что за дело! И не знаю я, о чем ты говоришь!
– В том-то и суть, что немножко мое. Она моя клиентка.
– Это не она! Сколько раз можно говорить, что я ее никогда… – Вильбанд прикусил язык. Слишком поздно, поэтому тут же решил исправить ошибку: – Ну хорошо. Когда я начинал заниматься резьбой по камню, то был еще молокососом и порой думал о знаменитой Римелевой дочке, поэтому тот молот у правой ноги…
– Это должен был быть молот? – удивился Дебрен. – Я думал, посошок. Художник часто стилизует русалок под пастушек.
– Когда она моего отца убила, – угрюмо объяснил Вильбанд, – то я от молота отказался, поэтому узнать в том "посошке" кирку трудно, но и от нее я тоже отказался в приливе вдохновения. Глаз у тебя нет, что ли? Лицо у нее такое нежное, что меня даже спрашивали, не взял ли я в качестве образца… не ваял ли я с какого-нибудь детского трупика.
– Но мускулатура уже не детская. Я не критик, но скажу тебе, что если ты хотел отобразить контраст силы и девичьей хрупкости, то это у тебя получилось чертовски здорово. Так что не изворачивайся. Может, и неосознанно, но ты продолжал ваять Курделию. В той твоей русалке гораздо больше силы, чем в какой-нибудь конной статуе знаменитого полководца. При всей ее женственности. Потому-то Беббельс так легко дал себя провести. Ведь если принять, что хорошая статуя отражает правду о модели, то именно так бы выглядела наша маленькая гномиха с подправленной красотой.
– Она не гномиха!
– Не обольщайся. В Ошвицу ее теперь никто не отправит, но это не значит, что люди перестанут предков вспоминать. Она и гномиха, и пазраилитка, и ведьма вдобавок. Просто чудо, что она вообще мужа нашла. Но за хорошими деньгами и вприпрыжку пуститься не грех! Поэтому неудивительно, что наша девица реально на жизнь смотрит. И по-своему она права: ни за что только детей любят, правда, не чужих. Даже в любви к родителям душисты доискиваются рациональных элементов.
– Чего ты, собственно, хочешь? – вздохнул Вильбанд.
– Блага клиентки.
– Ты нанялся на похороны. Во имя блага клиентки ты можешь меня попросить получше изготовить саркофаг.
– Не знаю, как здесь у вас, но в Лелонии закон требует, чтобы гробовщик даже в том случае продолжал заботиться об интересах клиента, если тот живым окажется.
– Потому что врачи у вас поганые, вот и неудивительно, что такую ересь в закон внесли. А вообще-то Лелония слывет уймой высокопарных законов, которые никто не выполняет.
– Что верно, то верно, – спокойно согласился Дебрен. – Но поспорю, что в верленских каменщицких цехах тоже действует принцип, запрещающий портить материал. То есть в данном случае Курделию. Да-да, Курделию, ты верно расслышал. Мне пришла в голову мысль использовать под склеп скалу, у которой она сидит и частью которой сейчас является. Могу поспорить, что если ты скалу обработаешь неумело, то часть умрет и подвергнется разложению, то есть подпадет под графу закона "порча материала". Ты принял заказ, стало быть, Должен выполнить его как можно качественнее.
– Лучше не спорь, – посоветовал мрачный как ночь Вильбанд. – Иначе голышом отсюда выедешь. Ты уже должен Зехению три гроша за якобы запущенный из баллисты труп, талер за отвратительную карлицу и еще мне талер за воняющую графиню. О, кстати, – он кисло усмехнулся, – об этом я забыл сказать. Она у меня с нечистотами ассоциируется. И мне теперь до конца жизни от этих неприятных ассоциаций не отделаться. Так что сам понимаешь…
