Офицер, унтер-офицер, трубач и еще какой-то легионер стояли у стены метрах в трехстах от того места, где я прятался. По-видимому, легионер отказывался лезть в форт. Офицер указывал на стену и грозил револьвером, но тот качал головой. Потом трубач со спины верблюда влез на стену и через амбразуру проник в форт. Я ожидал, что он сейчас вновь появится или откроет ворота, но он не появился и ворота остались закрытыми. Четверть часа спустя офицер сам полез на стену. Опять я ожидал, что ворота раскроются, и снова ничего не случилось. Была полная тишина, время страшно тянулось, и солдаты отряда стояли так же неподвижно, как мертвые защитники форта.
Наконец из форта раздался громкий голос офицера: он звал трубача, но, видимо, никто не откликался. Отряд начал перестраиваться для атаки, с дальних холмов появился второй отряд на мулах, и все вместе стали быстро подвигаться к форту. В этот момент ворота открылись и офицер один вышел из форта.
Он отдал какое-то приказание и вернулся в форт со своим сержантом. Минуту спустя последний вышел и, видимо, распорядился разбить лагерь в оазисе. Мне пришло в голову, что мое положение могло вскоре стать затруднительным, потому что отряд, несомненно, выставит со всех сторон часовых. Мне надо было уйти, пока я не оказался внутри этого кольца часовых. Осмотревшись, я медленно и осторожно пополз к следующей гряде песчаных холмов, надеясь, что начальство в форту будет слишком занято осмотром того, что там найдет, и не будет иметь времени, чтобы смотреть по сторонам. Так оно, очевидно, и было. Когда я дополз до следующих холмов и оглянулся, не заметил ничего, что могло бы внушить мне опасения. Я отдохнул, отдышался и пробежал до ближних песчаных холмов. Я бежал с таким расчетом, чтобы форт все время находился между мной и оазисом. Мне следовало ползти от прикрытия к прикрытию между песчаными холмами, пока я не окажусь вне района, который мог быть занят часовыми. Там я смогу отдохнуть и двинуться в поход с наступлением ночи. Если я хорошенько буду идти, то за ночь уйду на тридцать миль.
Наконец я добрался до верхушки холма, усеянного крупными камнями. Я был на расстоянии полумили от форта, и здесь было сравнительно безопасно. Отсюда я видел всех часовых, а они меня не видели. Кроме того, здесь было немного тени и можно было поспать перед выходом в мой почти безнадежный поход… Почти безнадежный? Нет, совершенно безнадежный, если только мне не удастся достать верблюда… Но как достать? Убить часового и взять его верблюда? Нет, это было бы гнусным убийством своего же товарища.
Лучше попробовать ночью пробраться в оазис и там украсть верблюда. Это, конечно, трудно сделать, потому что ночью будет светить луна и везде будут ходить патрули. Кроме того, верблюд несомненно поднимет страшный шум.
Это было опасно и трудно, но все же возможно, потому что я был в форме и, если ко мне подошел бы стоящий у верблюда часовой, я сделал бы вид, что я ординарец и ищу своего верблюда. Может быть, даже лучше было бы прямо подойти к часовому и сказать, что я послан в Токоту с депешами. Это было вполне возможно. Надо было только, чтобы часовой не узнал меня в лицо, если он меня знает, и не понял, что я вовсе не состою в его отряде. Итак, это было возможно. Если меня не узнают, если я хорошо сыграю свою роль, если я не наскочу на самого офицера… В моем плане было слишком много «если», но другого плана нет. Кроме того, если меня пристрелят при попытке добыть верблюда, то письмо тете Патрисии дойдет до нее с не меньшим, если не с большим успехом, чем когда я повезу его сам. Итак, я решил дождаться темноты и попытаться ночью захватить верблюда.
Всеми силами я старался заставить себя думать о стоявших передо мной задачах, чтобы не думать о гибели Майкла. Но больше не мог удержаться и вдруг, охватив голову руками, стал качаться и повторять вслух:
– Майкл погиб, Майкл убит, Майкл умер…
Несмотря на страшную жару и охватившее меня отчаяние, я уснул и спал до темноты.
Проснувшись, я понял, что мне повезло: ближайший часовой стоял по крайней мере в тысяче метров справа от меня и никоим образом не мог меня видеть.
Солнце зашло, и страшная жара постепенно спадала. Форт и оазис выглядели совершенно мирно. В форту не было никакого движения, а в оазисе изредка блестел штык часового и вставал из-за пальм столб розового дыма. По-видимому, форт не был занят новым гарнизоном, его мертвые защитники были оставлены в амбразурах. Не могли же эти неподвижные фигуры на стенах быть живыми солдатами. Ведь ни один начальник не заставил бы всех своих солдат стоять в карауле после суточного перехода.
