Раздавшееся кругомъ хихиканье смутило Тозна, повидимому; на дѣлѣ, если онъ и былъ смущенъ, то только вслѣдствіе полноты своего благоговѣнія передъ обожаемой незнакомкой и страшнаго счастія, доставшагося ему такъ удачно. Онъ сѣлъ на кончикъ сосновой скамьи, а дѣвочка отодвинулась отъ него, мотнувъ головою. По всей комнатѣ начались киванья, знаки, перешептыванья, но Томъ сидѣлъ смирно, вытянувъ впередъ руки на длинномъ низенькомъ столѣ и казался погруженнымъ въ свою книгу. Понемногу на него перестали обращать вниманіе, и обычное школьное гудѣнье поднялось снова въ уныломъ воздухѣ. Тогда Томъ началъ поглядывать искоса на дѣвочку. Она замѣтила это, «сдѣлала ему рожу» и повернулась къ нему затылкомъ на минуту. Когда же она оглянулась осторожно назадъ, то передъ нею лежалъ персикъ. Она толкнула его прочь; Томъ тихо пододвинулъ его опять; она опять оттолкнула, но уже не такъ сердито. Томъ терпѣливо положилъ его опять на то же мѣсто; она не сдвигала его болѣе. Томъ нацарапалъ на своей аспидной доскѣ: «Прошу васъ, возьмите его: у меня еще есть». Дѣвочка прочла эти слова, но осталась безучастной. Тогда Томъ началъ рисовать что-то на доскѣ, закрывая свое произведеніе лѣвой рукою. Сначала дѣвочка притворялась, что не замѣчаетъ ничего, но скоро стала выдавать свое людское любопытство чуть замѣтными признаками. Томъ продолжалъ рисовать совершенно равнодушно, повидимому; дѣвочка рѣшилась бросить такой взглядъ, который собственно не обличалъ ее еще; Томъ работалъ, какъ будто не замѣтилъ и этого. Наконецъ, она сдалась и шепнула нерѣшительно:
— Дайте мнѣ посмотрѣть.
Томъ открылъ наполовину ужасно уродливый домикъ съ двухскатною крышею и съ дымомъ, въ видѣ пробочника, надъ трубою. Дѣвочка стала слѣдить съ такимъ увлеченіемъ за работой, что забыла обо всемъ остальномъ. Когда онъ окончилъ, она посмотрѣла съ минуту и прошептала:
— Это красиво… Нарисуйте человѣка.
Художникъ изобразилъ на переднемъ планѣ человѣка, походившаго на кувшинъ и такого рослаго, что онъ могъ бы перешагнуть черезъ домъ. Но дѣвочка была невзыскательна, она осталась довольна уродомъ и прошептала снова:
— Это красивый человѣкъ… А теперь нарисуйте меня.
Томъ нарисовалъ песочные часы съ полною луною наверху и соломенными ножками, а въ растопыренные пальцы этой фигуры вложилъ громаднѣйшій вѣеръ. Дѣвочка сказала:
— И это какъ красиво!.. Хотѣлось бы мнѣ умѣть рисовать,
— Это такъ легко, — отвѣтилъ Томъ шепотомъ. — Я васъ научу.
— Въ самомъ дѣлѣ?.. Когда?
— Въ полдень. Или вы ходите обѣдать домой?
— Я могу остаться, если хотите.
— Отлично… Это дѣло! А какъ васъ зовутъ?
— Бекки Татшеръ. А васъ?.. О, я знаю: Томасъ Соуеръ.
— Меня зовутъ такъ, когда хотятъ отдуть. А когда я хорошо себя веду, тогда: Томъ. Вы будете меня звать Томъ, не такъ-ли?
— Хорошо.
Томъ началъ опять царапать что-то на аспидной доскѣ, пряча это отъ дѣвочки. Но въ этотъ разъ она не стала оттягивать, а прямо попросила показать. Томъ возразилъ:
— О, ничего нѣтъ.
— Нѣтъ, есть.
— Ничего нѣтъ… Вамъ и не любопытно.
— Нѣтъ, любопытно. Право же!.. Ну, покажите!
— А вы станете разсказывать?..
— Не стану… Даю слово, вѣрное слово, даю два, что никому не скажу.
— Никогда никому на свѣтѣ? И во всю свою жизнь?
— Никогда и никому! Только покажите!
— Да, вѣдь, вамъ вовсе не любопытно, я говорю…
— Ну, Томъ, если вы такъ со мной, то я уже отъ васъ требую, — сказала она, трогая своею крошечной ручкою его руку. Завязалась легкая борьба; Томъ притворялся, будто серьезно сопротивляется, но, мало по малу, отвелъ свою руку, и тогда открылись три слова: «Я васъ люблю».
— Ахъ, вы дрянной мальчишка! — И она порядочно шлепнула его по рукѣ, но зарумянилась и казалась довольной, несмотря на это.
Въ этотъ самый моментъ Томъ почувствовалъ на своемъ ухѣ чью-то подкравшуюся роковую пясть, былъ твердо ею приподнятъ и проведенъ черезъ всю комнату до своего обычнаго мѣста подъ бѣглымъ огнемъ хихиканья всей школы. Послѣ этого учитель простоялъ надъ нимъ нѣсколько минутъ и двинулся обратно къ своему трону, не промолвивъ ни слова. Но хотя ухо у Тома такъ и горѣло, душа его ликовала.
Когда все опять успокоилось въ школѣ, Томъ сдѣлалъ честное усиліе надъ собой, чтобы приняться за ученіе, но онъ былъ слишкомъ взволнованъ для этого. За урокомъ чтенія онъ сбивался; за урокомъ географіи обращалъ озера въ горы, горы въ рѣки и рѣки въ материки, возвращая землю къ хаосу; а въ классѣ правописанія, «провалясь» на цѣломъ рядѣ простѣйшихъ дѣтскихъ словъ, спустился внизъ и долженъ былъ уступить другому жестяную медальку, которую носилъ съ такою гордостью въ теченіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ.
