„Ночь была мрачная, бурная. Ни одна звѣзда не блистала на небосклонѣ, но глухіе раскаты грома неумолкаемо потрясали воздухъ, а страшныя молніи полосовали тучи, застилавшія небесныя пространства, и какъ бы издѣвались надъ тою силою, которою обуздалъ ихъ свирѣпость знаменитый Франклинъ! И яростные вѣтры вырывались тоже изъ своихъ таинственныхъ притоновъ, и бушевали кругомъ, какъ бы желая усилить весь ужасъ грозной картины. Въ эту минуту, столь мрачную, столь унылую, вся моя душа ныла по человѣческому сочувствію… и вотъ,
"Она двигалась подобно одному изъ тѣхъ свѣтлыхъ существъ, которыя грезятся юнымъ романтическимъ душахъ въ ихъ мечтахъ о залитыхъ солнцемъ вѣсяхъ фантастическаго Эдема. То была царица красоты, не украшенная ничѣмъ, кромѣ одной своей лучезарной прелести. Ея поступь была такъ легка, такъ неслышна, что появленіе этой красавицы прошло бы незамѣченнымъ, не подозрѣваемымъ, — какъ и многихъ другихъ, — если бы ея благотворное прикосновеніе не порождало таинственнаго трепета. Но въ чертахъ ея была напечатлѣна грусть, — подобная ледянымъ слезамъ на одѣяніи декабря. Она указала мнѣ на стихіи, бушевавшія извнѣ, и на двухъ предстоящихъ лицъ…"
Этотъ кошмаръ тянулся на цѣлыхъ десяти рукописныхъ страницахъ и заключился нравоученіемъ, до того уничтожающимъ всякія упованія лицъ, не принадлежащихъ къ пресвитеріанской церкви, что именно этому сочиненію была присуждена первая награда, какъ увѣнчивающему все, что слышалось въ этотъ вечеръ. Мѣстный мэръ, вручая награду авторшѣ, сказалъ, что она была краснорѣчивѣе всѣхъ, кого ему только приходилось слышать, и что самъ Даніель Уэбстеръ могъ бы похвалиться такимъ произведеніемъ.
Послѣ всего этого, мистеръ Доббинсъ, въ упоеніи радости, отодвинулъ свой стулъ, оборотился спиною къ публикѣ и началъ чертить на черной доскѣ карту Америки, съ цѣлью проэкзаменовать учениковъ изъ географіи. Но рука ему плохо повиновалась и въ комнатѣ раздалось глухое хихиканье. Онъ понималъ, что дѣло идетъ плохо и сталъ поправлять чертежъ, стеръ нѣкоторыя линіи, провелъ снова, но онѣ вышли еще уродливѣе и смѣхъ усилился; онъ сталъ водить рукою усерднѣе, рѣшившись не смущаться насмѣшками; онъ чувствовалъ, что всѣ глаза устремлены на него и ему казалось, что, дѣйствительно, чертежъ выходитъ теперь правильнѣе. Однако, въ классѣ продолжали пересмѣиваться, и все громче и громче. На это была своя причина. Подъ кровлею школы былъ чердакъ съ подъемною дверью надъ самою головою мистера Доббинса; эта дверца была открыта и изъ нея спускалась кошка, посредствомъ веревки, подвязанной ей подъ мышки; морда у нея была обмотана тряпкой на глухо, такъ что она мяукнуть не могла. Медленно опускаясь, она то перегибала все тѣло кверху, ухватываясь когтями за веревку, то отпрядывала внизъ и перебирала безпомощно лапами въ воздухѣ. Смѣхъ усиливался: кошка была уже въ шести дюймахъ отъ головы учителя, погруженнаго въ свою работу; еще ниже, ниже, и она ухватилась съ отчаяніямъ за его парикъ… причемъ въ то же мгновеніе, была вздернута снова на чердакъ съ пріобрѣтеннымъ ею трофеемъ!.. А обнаженный черепъ мистера Доббинса показался какъ бы окруженный сіяніемъ: сынъ живописца позолотилъ плѣшь!»
