— И мнѣ оно непріятно, Гекъ. И представь себѣ, вдругъ онъ выставитъ свой черепъ и скажетъ что-нибудь!
— Перестань, Томъ, это страшно.
— Страшно, Гекъ. Мнѣ такъ не по себѣ…
— Слушай, Томъ, бросимъ мы это мѣсто и выберемъ другое,
— Хорошо, это лучше будетъ.
— Куда же направимся?
Томъ подумалъ немного и рѣшилъ:
— Въ тотъ домъ, гдѣ «нечисто». Самое лучшее.
— Не скажи! Я не люблю домовъ, гдѣ «нечисто», Томъ. Въ нихъ еще хуже, чѣмъ съ мертвецами. Мертвецъ скажетъ тебѣ что-нибудь, можетъ быть, но наврядъ-ли станетъ онъ подкрадываться въ саванѣ, совсѣмъ незамѣтно, чтобы вдругъ выглянуть тебѣ изъ-за плеча и заскрипѣть зубами, какъ это дѣлаютъ привидѣнія. А такой штуки я не выдержу, Томъ; да и не выдержать никому.
— Такъ оно, Гекъ, но привидѣнія расхаживаютъ только по ночамъ; они не помѣшаютъ намъ работать днемъ.
— Вѣрно; однако, какъ ты самъ знаешь отлично, никто не любитъ ходить къ этому дому, не только ночью, но и днемъ.
— Это потому, что люди избѣгаютъ всегда тѣхъ мѣстъ, гдѣ было убійство. Я тебѣ скажу тоже, что даже и ночью никто не видывалъ тамъ привидѣнія; только синіе огоньки выскакиваютъ иногда изъ оконъ, вотъ и все; настоящихъ привидѣній нѣтъ.
— Ты развѣ не знаешь, Томъ, что если гдѣ порхаетъ такой огонекъ, то позади его идетъ призракъ? Это ясно, потому что, какъ извѣстно, эти огоньки употребляются одними призраками, больше никѣмъ.
— Совершенная правда, но если привидѣнія не бродятъ днемъ, то чего же намъ бояться?
— Ну, ладно. Если тебѣ такъ хочется, поищемъ въ томъ домѣ; но, повторяю, дѣло рискованное.
Они спускались съ холма въ это время. Посерединѣ освѣщенной луною долины стоялъ заколдованный домъ. Онъ возвышался совершенно особнякомъ; ограда его давно разрушилась, крыльцо заросло ползучими растеніями, трубы осыпались, рамы были выбиты, одинъ уголъ въ крышѣ совсѣмъ провалился. Мальчики постояли немного, поджидая, не вылетитъ-ли изъ котораго-нибудь окна синій огонекъ; потомъ, разговаривая вполголоса, какъ то требовалось часомъ и обстоятельствами, они повернули круто направо, сторонясь подалѣе отъ нечистаго мѣста, и пустились домой въ обходъ Кардифскаго холма.
На слѣдующій день, около полудня, они воротились къ засохшему дереву, чтобы взять свои инструменты. Тома такъ и подмывало пойти скорѣе въ заколдованный домъ; Гекъ былъ тоже вовсе не прочь, но остановился вдругъ и сказалъ:
— Постой-ка, Томъ; можешь ты сказать, что у насъ за день сегодня?
Томъ перечислилъ въ умѣ истекшіе дни недѣли и вскинулъ быстро на Гека растерянный взглядъ.
— Вотъ тебѣ разъ! Я и не подумалъ объ этомъ, Гекъ!
— И я не думалъ. Только теперь, вотъ, вспомнилось мнѣ: вѣдь у насъ пятница!
— Да. Хорошо, что сообразили во время. Въ какую передрягу могли бы попасть, начавъ такое дѣло въ пятницу!
— Могли бы! Скажи лучше, навѣрное влопались бы. Есть иные счастливые дни, только уже никакъ не пятница.
— Это всякій дуракъ знаетъ. Не ты эту штуку открылъ, Гекъ, могу тебя увѣрить.
— Развѣ я говорю, что я?.. Да это еще не все, что сегодня пятница. Я видѣлъ очень дурной сонъ этой ночью: крысы все чудились.
— Да?.. Это худое предвѣщаетъ. Дрались онѣ?
— Нѣтъ!
— Ну, это еще хорошо. Когда онѣ не дерутся, это значитъ, что только угрожаетъ опасность и надо быть на-сторожѣ, держать ухо востро, вотъ и все. Оставимъ дѣло на сегодня и будемъ играть. Ты слыхалъ о Робинъ Гудѣ, Гекъ?
— Нѣтъ. Это кто еще, Робинъ Гудъ?
— Это одинъ изъ самыхъ великихъ людей, которые только были въ Англіи… И самый лучшій. Разбойникъ онъ былъ.
— Эхъ, хотѣлось бы и мнѣ быть! Кого онъ грабилъ?
— Только шерифовъ, епископовъ, богачей, королей и тому подобный народъ. Бѣдныхъ не трогалъ. Онъ ихъ любилъ. И всю добычу дѣлилъ съ ними поровну.
— Славный малый былъ, какъ видно.
— Да, ужь нечего говорить, Гекъ. Это былъ самый благородный человѣкъ на свѣтѣ. Такихъ уже и нѣтъ теперь, можно сказать. Онъ могъ побороть всякаго въ Англіи, даже привязавъ себѣ одну руку назадъ. Или возьметъ онъ свой тисовый лукъ и попадетъ, за цѣлыя полторы мили, въ десятицентовую монетку.
— Какой это тисовый лукъ?
— Я не знаю. Какой-нибудь родъ лука, вѣроятно. И если попадетъ не въ самую десятицентовку, а только задѣнетъ ее за край, то опустится онъ на землю и зарыдаетъ… и заругается. Будемъ играть въ Робинъ Гуда. Игра благородная. Я тебя научу.
— Давай!
Они проиграли въ Робинъ Гуда все время послѣ полудня, бросая, изрѣдка, тоскливые взгляды на заколдованный домъ и перекидываясь замѣчаніями о своихъ завтрашнихъ планахъ и возможныхъ случайностяхъ. Потомъ, когда солнце стало клониться къ западу, они направились домой, пересѣкая длинныя тѣни, ложившіяся отъ деревьевъ, и скоро исчезли за чащами Кардифскаго холма.
