Я, право, ни в грош не ставлю тех умников, что готовы аттестовать идиотом и нахалом всякого, кто сам себя выхваляет. По-ихнему, это глупо – себя выхвалять; и пусть – глупо, лишь бы не было в том ничего зазорного. А по-моему, так нет ничего естественнее того, чтобы Глупость выступала сама глашатаем своих похвал, – чтобы она явилась «своей собственной флейтой», как гласит греческая поговорка. Кому, в самом деле, лучше обрисовать меня, как не мне самой? Если только, конечно, не предполагать, что кто-нибудь знает меня лучше, чем я себя.
Мне сдается, во всяком случае, что я поступаю куда скромнее многих сильных и мудрых мира. Они, видите ли, скромны. Хвалить себя? Фи! О нет, они лучше наймут какого-нибудь продажного краснобая либо пустомелю-стихоплета, чтобы послушать за деньги похвалы самим себе, то есть ложь непроходимую. Полюбуйтесь на этого скромника: он, точно павлин, веером распускает хвост и вздымает хохол, в то время как тот бесстыжий подхалим приравнивает ничтожнейшего человека к богам, – выставляет образцом всяческих добродетелей субъекта, которому до них так же далеко, как альфе до омеги, наряжает ворону в павлиньи перья, старается, как говаривали греки, выбелить эфиопа и сделать из мухи слона. Наконец, я всего лишь хочу применить на деле бродячую пословицу: «Если сам себя не похвалишь, никто другой тебя не похвалит».
Не знаю, право, чему дивиться – неблагодарности ли людей или их лености: в сущности, все они усердно меня лелеют и на каждом шагу испытывают мои благодеяния. И однако же, не нашлось в продолжение стольких веков ни одного, кто бы в признательной речи воздал хвалу Глупости, а меж тем не было недостатка в охотниках, не щадя ни лампового масла, ни бессонных ночей, слагать пышные панегирики в честь Бусиридов, Фаларидов[9], четырехдневных лихорадок, мух, лысин и тому подобных мерзостей.
Свою речь я буду говорить экспромтом, без предварительной подготовки; тем правдивее будет она.
Мне бы не хотелось, чтобы речь мою приписали желанию блеснуть остроумием, по обыкновению профессиональных ораторов. Они ведь – дело известное! – корпят над одной речью лет тридцать (если только не произносят чужую), а потом клянутся всеми богами, что написали ее в три дня, так, шутя, между прочим, либо – по их словам – просто продиктовали ее экспромтом. Что касается меня, то, право же, я предпочитаю говорить, по моему всегдашнему обыкновению, первое, что мне взбредет на язык. Во всяком случае, не ждите от меня, чтоб я стала, по примеру заправских ораторов, начинать свою речь разными
Вряд ли, впрочем, была нужда в подобном заявлении с моей стороны. Точно у меня на лбу написано, кто я такая. Допустим даже, что кто-нибудь вздумал бы утверждать, что я Минерва или София[10]: разве не достаточно было бы просто-напросто указать на мое лицо, это правдивое зеркало души, чтобы опровергнуть подобное утверждение, даже и не прибегая к помощи речей? Ведь у меня что на душе, то и на лице: ни капли нет во мне притворства. И где бы я ни показалась, всегда и всюду я неизменно одинакова. Вот почему невозможно меня скрыть. Не удается это даже тем, которые из кожи лезут, чтоб их принимали за умных людей; по греческой пословице, они лишь «щеголяют, как обезьяны в порфире или как ослы в львиной шкуре». Корчи себе, пожалуй, кого угодно, да уши-то – о, эти предательски торчащие ушки! – выдадут-таки они Мидаса!..
Да, человеческий род, это – клянусь Геркулесом! – олицетворенная неблагодарность. Даже у наиболее близких мне людей мое имя слывет чем-то постыдным до такой степени, что они же зачастую бросают его в лицо другим как бранное слово. Вот эти господа, что хотели бы казаться мудрецами и Фалесами[11], меж тем как на деле они круглые дураки, – и как их иначе назвать, как не
