Сложность современного мира – одно из препятствий на пути успешной демократии. Обыкновенным людям все труднее не только ориентироваться в политических вопросах, но даже просто понять, чьи экспертные суждения стоит уважать. Средством от этой беды станет более качественное образование. Необходимо найти способы доступно объяснить гражданам, как устроено общество, а не запутывать их, как это делается сейчас. Такую реформу поддержит любой, кто верит в эффективную демократию. Впрочем, тех, кто верит в демократию, возможно, уже и не осталось, кроме разве что в каком-нибудь Сиаме или отдаленных районах Монголии.
При сравнении нашего века с эпохой, скажем, Георга Первого в глаза бросается существенная разница в интеллектуальном настрое, что сказывается и на политическом климате. Двести лет назад явно превалировал образ мыслей, который можно назвать «рациональным», тогда как для нашего времени наиболее характерно мышление «антирациональное». Замечу, что использую эти эпитеты без намека на полное одобрение одного мировоззрения или совершенное неприятие другого. Просто важно помнить, что на политические события часто влияют идеи более ранних эпох; как правило, между возникновением какой-либо теории и ее проявлениями в жизни проходит значительный промежуток времени. В британской политике 1860-х годов доминировали идеи, высказанные Адамом Смитом в 1776 году; нынешняя немецкая политика воплощает теории Фихте 1807 года; политика России после 1917 года построена на доктринах «Коммунистического манифеста», написанного в 1848 году. Вот почему для понимания современности необходимо обратиться к довольно далекому прошлому.
У любой популярной политической доктрины обычно имеются два очень разных истока. С одной стороны, это наследие интеллектуалов, развивших на основе идей предшественников или как их опровержение некие теории. С другой стороны, это экономические и политические условия, в силу которых люди готовы воспринять взгляды, настраивающие их на определенную волну. Одни лишь эти условия, без учета предшествующей интеллектуальной мысли (чему редко уделяют должное внимание), не дают полной картины. В конкретном случае, который мы здесь рассматриваем, оснований для недовольства в послевоенном мире было предостаточно у разных слоев населения, что и обусловило их симпатию к определенному философскому направлению, возникшему гораздо раньше. Я предлагаю сначала рассмотреть эту философию, а после затронуть причины ее нынешней популярности.
Бунт против «разума» начался с бунта против «умозаключений». В первой половине восемнадцатого века, когда умами заправлял Ньютон, считалось, что путь к познанию лежит через открытие простых универсальных законов, из которых посредством дедукции выводится все остальное. Многие забыли, что закон всемирного тяготения Ньютона был открыт после столетия пристальных наблюдений, и вообразили, что общие законы мироздания можно обнаружить чисто умозрительно. Появились такие дисциплины, как естественная религия, естественное право, естественная мораль и тому подобные. Состояли они из показательных логических умозаключений на основе самоочевидных аксиом в стиле Евклида. Политическим выражением таких учений стала доктрина о правах человека и гражданина, проповедуемая во времена Американской и Великой французской революций.
И вот когда, казалось бы, создание «Храма разума» вот-вот завершится, под него подложили бомбу, из-за которой все сооружение в итоге взлетело на воздух. Человека, заложившего бомбу, звали Дэвид Юм. Его «Трактат о человеческой природе» 1739 года вышел с подзаголовком «Попытка применить эмпирический метод рассуждений к темам морали», который всецело отражает намерение автора, но лишь наполовину – силу его воздействия. Юм предложил вместо дедукции из якобы самоочевидных аксиом использовать наблюдение и индукцию. По складу ума он был законченным рационалистом, хоть и скорее бэконианского, чем аристотелевского толка. Однако исключительное сочетание прозорливости с интеллектуальной честностью заставило его прийти к ряду неутешительных выводов о том, что индукция – всего лишь привычка, не имеющая никакого логического обоснования, а вера в причинно-следственную связь недалеко ушла от суеверий. Из этого следовало, что науку вместе с теологией надо разжаловать в ранг иллюзорных надежд и иррациональных убеждений.
Любопытно, что рационализм и скептицизм Юма никоим образом друг другу не мешали. Скептицизм приносил плоды в научных изысканиях, а в повседневной жизни о нем лучше было не вспоминать. Мало того, в жизни следовало применять как раз те самые методы, которые опровергал его скептицизм. С подобным компромиссом мог уживаться только тот, кому удавалось сочетать в себе философа и практика. К тому же толика эзотерического безверия позволяла сохранить за собой некую ауру аристократического торизма.
