Пути назад не было. В Ольгине в магазине он, как и обещал, купил бутылку водки. Он шел стремительно, не обходя лужи, и Лосев едва поспевал за ним. Вот открытая калитка. Дымок над длинной трубой. Отец дома. Стук в дверь опять оглушителен, как короткая пулеметная очередь.
— Я не один, — сказал Сергей, когда отец открыл дверь. — Это… Словом, работаем вместе, в одной бригаде.
Отец посторонился, пропуская гостей. Непомнящий не глядел на него и не заметил, что старик улыбается как-то жалко, и в то же время радостно.
Потом отец суетился: сейчас поставим картошку или, может быть, яичницу сварганим? Конечно, гостей он никак не ждал, поэтому дома ничего особенного нет. Непомнящий поставил на стол бутылку, и отец удивленно поглядел на Сергея.
— Ты же говорил, что но пьешь.
— А я и не буду. Пейте вдвоем.
Лосев вздрогнул. Несколько минут до этого он разглядывал комнату, неприбранную, давящую — и вдруг понял, зачем Непомнящий привез его сюда.
— Нет, — сказал он. — Я, пожалуй, тоже не буду.
Отец быстро приготовил яичницу и поставил сковородку на стол, рядом с бутылкой. Откуда-то из глубины комода вынул три тарелки. Вилки были старые, алюминиевые, гнутые — не иначе, как из какой-нибудь столовой.
— Что ж, выходит, мне одному?
— Не надо вам, — тихо и мягко сказал Сергей, отодвигая бутылку. — Посидим просто так.
Он заметил, что отец был уже навеселе, и знал, что он не послушается. Так и случилось: отец потянулся через стол и взял бутылку.
— Не надо, — повторил Сергей. — Это я для него вот… для приятеля. Вы же говорили, что не пьете водку, только вино.
— Ничего, ничего, — торопливо сказал отец, отдирая жестяную крышку. — Пойдет, пойдет, голубушка. Спасибо вам, уважили старика. Я понимаю, понимаю тебя — вот сидишь и переживаешь, что выпью, да? А ты думай, что она для меня сейчас вроде лекарства.
Он пил водку один, пил жадно, и словно бы расползался на глазах: опьянение оказалось мгновенным. Прошел час. Отец пытался петь, потом плакал, потом смеялся, рассказывал, как на фронте однажды языка приволок — вот она здесь, статья, в газетке! Все истинная правда! А затем он уронил голову на стол и заснул, пробормотав напоследок: «Эх, орлом был, вороной стал…»
Сергей осторожно снял с него очки и кивнул Лосеву: помоги перенести на кровать. Снял с отца ботинки. Прикрыл ноги краем одеяла. Все. Теперь можно идти. Дверь защелкивается на французский замок…
И опять, оказавшись на свежем воздухе, он почувствовал облегчение.
— Ты поезжай домой, — сказал он Лосеву. — Я немного погуляю.
— Хорошо, — глухо отозвался Лосев. — Ты давай, не сердись на меня. А старика-то жалко все-таки. Ты, между прочим, дверь не закрыл.
— Завтра увидимся, — сказал Сергей.
— Правильно, — кивнул Лосев. — Нельзя его так оставлять.
Непомнящий сел на сырое крыльцо и глядел, как уходит Лосев. На душе было пусто и холодно. Сегодня Катя будет искать его на той самой скамейке. Потом можно объяснить — она поймет, не рассердится. Ну, огорчится, конечно. А может быть и не огорчится, даже подумает — трепач, пустышка, и леший-то с ним…
В новом сборочном цехе это было всего лишь второе собрание. Первое провели несколько месяцев назад — говорили о плане, о задачах коротко, по-деловому; сегодня же предстояла трудная «персоналка».
Савдунин шел на это собрание нехотя. Он не понимал, почему должно быть профсоюзное собрание (где-то кто-то так решил!), а не товарищеский суд, хотя бы. Это в лучшем случае. Дело, что ни говори, отдавало уголовщиной. Он думал: случись такое с кем-нибудь из его или какой-нибудь другой бригады, особых церемоний не было бы, и уже в самом этом предположении заключалась какая-то обидная для него, Савдунина, несправедливость.
В красном уголке было шумно и тесно. Он не сразу услышал, как его позвали: «Дядя Леша, сюда!». Вся бригада была вместе, и ребята махали ему руками: «Сюда, дядя Леша», — и показывали на свободный стул. Значит, заняли место. Он неспешно подошел и сел, и вдруг обрадованно подумал: «Молодцы, что вместе, и стул для меня захватили — тоже молодцы». И только после этого увидел Панчихина.
Тот сидел у окна, отдельно от всех, мрачный, какой-то слинявший, даже неожиданно постаревший — во всяком случае, именно таким он показался Савдунину. И снова, как вчера, Савдунину на минуту стало жалко его.
— Ну, сунут выговорешник, тринадцатую зарплату снимут, — донеслось до него сзади. — Всего и дела то.
— А тебе что, хочется, чтоб он под суд пошел?
— Ничего, отобьют! У него дружков-ходоков много.
— Классный же работяга, понимать надо.
— Вот я и понимаю.
Председатель цехкома — сборщик с пятого участка Кууль уже стучал по графину карандашом; позади него за маленьким столиком устроилась Шурочка, но тишина наступала медленно, нехотя. Обычный ритуал: на учете столько-то, присутствует столько-то, какие предложения? Открыть собрание. Президиум… Шесть человек. Персонально. Голосуем списком? Прошу занять места… Савдунин поднялся и пошел в президиум. Ему хотелось посидеть со своими; зря, стало быть, ребята старались и занимали место…
