Кууль говорил, ни на кого не глядя. Казалось, он с трудом выдавливает из себя слова. «Рабочий нашего цеха сварщик Панчихин… в корыстных целях… трижды… продавал по спекулятивным ценам… позорил высокое звание советского рабочего… Кто хочет высказаться?»
— Я хочу сказать, — поднялся Бабкин и, пробираясь меж стульев, пошел к трибуне.
— Отмазывать будет, — тихо сказал кто-то, но все услышали и зашикали.
— Буду, — согласился Бабкин. — И вовсе не потому, что Панчихин мне товарищ. Он нам всем товарищ. Его сначала понять надо. Вы не знаете, а я знаю, какая у него жизнь. Есть такие женщины, которым сколько ни дай — все мало. Вот у него жена именно такая.
— Жена виновата! — хмыкнули в задних рядах.
— Ты, наверное, поэтому и ходишь в холостых, — поддержали шутника. — Нагляделся!
Кууль заколотил о графин, но дело было сделано, все похохатывали — ну и адвокат! Все свалил на жену, а она, бедная, сидит дома и валерианку хлещет, поди, переживая за муженька.
— Дайте сказать человеку.
— Пусть дело говорит!
— Я дело говорю, — сердито бросил Бабкин. — Вы его всегда веселым видите, а у него, черт знает, какая домашняя жизнь. Не надо сейчас трепаться, не до трепотни… Дело серьезное, и надо искать объективные причины. Я его не оправдываю, но понимаю. Вот пока все.
Потом поднялся Клюев и, шагая к трибуне, невольно поглядел на Савдунина. Как будто догадался, о чем тот думал. Савдунин думал о том, кто будет следующим в этой организованной защите. Словечки и шуточки только добавляли уверенности в том, что против Панчихина сейчас большинство, и ссылки на жадный характер жены — вовсе не самое лучшее, что было придумано в оправдание Панчихина.
Начальника участка уважали, и тишина, наступившая сразу, была не случайной. Конечно, все знали о том, что Панчихин и Клюев — друзья, тем более острым было ожидание того, что скажет именно Клюев.
— Я не собираюсь вдаваться в семейные дела Панчихина, — сказал он, — хотя в том, что говорил Бабкин, доля правды есть. Сейчас мы обсуждаем поступок Панчихина, а не его семейные дела. Да, всем нам больно, и все-таки опять прав Бабкин — наш ведь товарищ.
Он вдруг замолчал, потому что от волнения перехватило горло. И все это поняли, потому что, черт возьми, уж кто-кто, а Панчихин действительно не чужой человек, не с улицы забрел, чего ж его прорабатывать, ежели сам все осознал. Вот сидит — лица нет, в гроб краше кладут.
— Да, осудить поступок Панчихина надо, и я сделаю это первым. Но сделать это надо так, чтобы завтра Панчихин работал рядом с нами во многом другим человеком. Чтобы наше слово не убило, а подняло его. Я думаю, со мной все согласны.
Клюев оглядел сидящих перед ним, как бы вызывая несогласных — все молчали. И вдруг поднялась рука.
Клюев увидел сначала эту руку, потом опустил глаза и подумал: кто это? Ни фамилии этого парня, ни бригады, в которой тот работал, он не помнил. Знал только, что с его участка.
— Вы что-то хотите сказать?
Парень поднялся, но к трибуне не пошел. Поправил очки, и Клюев заметил: волнуется.
— Если бы на месте Панчихина был кто-нибудь из нас, — сказал он, — вы бы говорили то же самое? Так же выгораживали бы?
— Ваша фамилия? — спросил начальник участка.
— Шилов.
— Конечно, так же, товарищ Шилов. — Он вспомнил все-таки: этот очкарик — из бригады Савдунина. Стало быть, в бригаде состоялся какой-то разговор.
А Савдунин сидел, пораженный тем, что его мысль, мелькнувшая случайно, была сейчас высказана вслух.
— Неправда, — сказал Савдунин. — Сам знаешь.
Клюев резко повернулся к нему.
— Нет, не знаю. Конечно, с молодого человека, только начинающего трудовую жизнь, спрос, может быть, побольше. Сколько лет Панчихин в нашем заводе? Сколько отдал обществу? Наверное, больше, чем товарищ Шилов, Так что, дядя Леша, этого забывать нельзя.
Савдунин отвернулся, он знал, что ребята сейчас глядят на него, и не хотел встречаться с их выжидающими взглядами. Как знать, если б не Шилов, он не стал бы выступать сегодня. Но теперь он должен был выступить. Никуда не денешься — надо. Он буркнул Куулю:
— Теперь я.
— У вас все, товарищ Клюев? Тогда дядя Леша… То есть товарищ Савдунин.
И опять по красному уголку прошел легкий хохоток, на этот раз потому, что слишком уж долго Савдунин пристраивался за трибуной, не зная, куда девать руки. Клюев сидел в первом ряду, злой, и Савдунин повернул к нему свою бритую голову.
— Может быть, ты и прав, что воспитатель из меня никакой, — сказал он. — Тебя вот воспитывал…
Ему не дали договорить — смех, аплодисменты, и Савдунин долго ворочался за трибуной, недовольно ожидая, когда снова станет тихо.
— Хорошо, что мы все хотим Панчихину добра… Плохо, что с самого начала где-то решили — не давать в обиду. Вон как в моей бригаде думают: ему, стало быть, можно, а нам нельзя?
— И ему нельзя, не передергивай! — крикнул Клюев.
Но Савдунин, казалось, не расслышал.
— Строго спросить надо, я полагаю. Именно потому, что наш старый товарищ. По-честному, по-рабочему. Чтоб второго раза не было.
— Четвертого, а не второго, — сказали из задних рядов.
