Похвали день вечером полностью

Тишина, которая встретила их потом, на набережной, была удивительной. Хотя он предвидел ее заранее. Ощущал и этот ветерок с залива, который ударил им в лицо, едва они вышли к Неве.

Приготовленные заранее слова куда-то ушли, новые казались неуклюжими. Девушка, которая опиралась на его руку, была весела и, разговаривая, поднимала к нему лицо, так забавно сморщенное от ветра. Но она ничем не хотела ему помочь. Сергей слова не мог выдавить из себя. Все слова он потерял, когда с последней решимостью нащупал холодные Катины пальцы и сказал:

— Ты замерзла. Давай сядем в автобус.

Возле ее дома Сергей остановился.

— Ты не зайдешь?

— Уже поздно, Катя.

— Спасибо, — сказала она, приподнялась, быстро поцеловала его и, также быстро повернувшись, исчезла в дверях.

Сергей вынул пачку сигарет, там оставалось две или три штуки. Сунул одну в рот, начал хлопать по карманам — спичек не было. Пустой коробок он выкинул еще там, в Доме культуры, а купить спички в буфете забыл.

— Пожалуйста, молодой человек.

Он обернулся и отпрянул — огонек зажигалки оказался возле лица. Непомнящий прикурил и перевел взгляд с огонька на лицо человека, поднесшего зажигалку.

— Здравствуйте, Константин Гаврилович! — пробормотал он.

— Вы никуда не спешите, Сережа? — спросил тот и, не дожидаясь ответа, предложил: — Пройдемся немного. Я последнее время очень редко гуляю.

Такого, конечно, Сергей никак не мог предполагать, думая, каким будет сегодняшний вечер. Они шли молча, той же дорогой, по которой только что Непомнящий шел с Катей от автобуса.

— Знаете что, Сережа, — сказал Константин Гаврилович, — мне в жизни очень повезло и в то же время очень не повезло. Я возвращаю людей в этот мир, к счастью, к радостям, а изначально имею дело с большим человеческим горем. С болезнями, страданиями, страхом родных. Но сегодня, несколько минут назад, я увидел счастливую дочку и… — Теперь уже он подбирал слова, — и подумал вот о чем: только бы она не ошиблась. Вы должны меня понять. У меня одна дочка.

— Я очень люблю Катю, Константин Гаврилович, — сказал Сергей, и сам удивился тому, как спокойно, как просто у него это сказалось.

Тот кивнул. Конечно, он и не ждал другого ответа. Быть может, его только чуть смутило спокойствие, с которым эти слова были произнесены. Впрочем, что ж — парень видно убежден в прочности своей любви, вот и все.

— Вы уже сказали об этом… ей?

— Нет.

И опять Константин Гаврилович кивнул, на этот раз с удивлением поглядев на Непомнящего. Вот как? Забавно! Стало быть, он признается мне первому? И опять они долго шли молча.

— Катя очень добра, Сережа, — наконец сказал Константин Гаврилович. — Я иногда думаю — что это? Признак ее будущего счастья или источник будущих страданий?

— От доброты, по-моему, еще никто никогда не страдал, — сказал Непомнящий, но Константин Гаврилович мягко перебил его:

— Это вам только кажется. Просто потому, что вы с детства…

— Меня вырастили добрые люди, — резко сказал Сергей.

Казалось, Константин Гаврилович не заметил этой резкости.

— Я плохо знаю вас, Сережа, и совсем уж не знаю, как вы примете ее доброту. Вы — человек взрослый, вы старше ее. Возможно, у вас уже были… знакомые женщины, но дело не в этом… У вас есть курево? Последняя?

— Берите.

— Спасибо. — Он закурил. — Дело в том, что всякая доброта нуждается только в ответной доброте. И любовь тоже. Знаете, как говорил Стендаль? «Любовь — единственная страсть, которая оплачивается той же монетой, какую сама чеканит».

Непомнящий кивнул:

— Я понимаю вас. Вы боитесь, не окажусь ли я фальшивомонетчиком?

— А вы бы на моем месте?..

— Наверное, тоже боялся бы. — Вдруг Сергей засмеялся, и этот смех был неожиданным. — О чем мы вообще говорим, Константин Гаврилович? Катя может хотя бы догадываться о том, что я ее люблю, а я вот — даже не догадываюсь.

Константин Гаврилович недоверчиво покосился на него.

— Не догадываетесь? — спросил он. — Странно. В ваши годы я был более догадливым, черт возьми. Во всяком случае, Сережа, я хотел бы, чтобы вы подумали.

— Нет, — тихо сказал Непомнящий. — Мне уже больше не о чем думать, Константин Гаврилович. И не обижайтесь: все, что вы сейчас сказали, я знал давным давно.

Неожиданность поначалу пугает. Козлов испугался, получив это письмо. Прежде всего он подумал, что все-таки кто-то заметил его там, в вестибюле, когда он приезжал. Потом он испугался самой возможности вернуться в техникум. Он не хотел, чтобы его будущее хоть как-то было связано с прошлым, а это письмо звало его к прошлому, пусть и хорошему, но тем не менее тесно связанному с другим…