Не случайно, как он понял, была и свадьба. Только тогда, когда он увидел их рядом — Зойку и Сашу, — он внутренне согласился с Коляничем: да, тут настоящее. Все переменилось: был деятельный, энергичный Сашка и тихая, совсем незнакомая, будто замершая от счастья Зойка. Свадьбу праздновали в рабочей столовой, и камазовские девчата постарались на славу — на столе были даже пироги. Под утро все поехали в лес, за Каму. Володька шел с Сырцовым, вдруг Сырцов сказал: «Странно устроен человек, а? Я сначала радовался, а теперь завидую. Ты завидуешь?» — «Я еще радуюсь», — ответил Володька.
Потом они сидели на берегу Камы. Горел костер, и они не сразу заметили, что уже совсем рассвело, Подошла Зойка и села рядом.
— Вы почему ушли, мальчики?
— Давно не виделись, поговорить надо.
— Я не помешаю? — Вдруг она закрыла лицо руками. — Ой, мальчики, как мне страшно!
— Чего тебе страшно?
— Я счастливая дура, — сказала Зойка сквозь ладони. — Вот и страшно, что пройдет…
— С Сашкой не пройдет, — буркнул Соколов. Зойка засмеялась и, протянув руку, положила ее на Володькину.
— Мы уже решили, — сказала она, — если будет сын, назовем Володькой. Владимир Александрович.
Она встала и ушла — к другим гостям, к другим кострам, которые еще долго горели в то летнее утро на камском левобережье.
…Не успел Володька войти в комитет, его встретили тревогой: «В цехе был?» — «Нет еще». — «Иди и забудь о своей спортивной работе. Полугодие трещит. К тому же у вас там опять какое-то ЧП».
Опять ЧП, и опять Панчихин…
На этот раз его «поймало» БТК, и когда у начальника цеха, которому сразу сообщили о случившемся, Панчихина крепко прижали, он не стал оправдываться, Развел руками и сказал:
— Так ведь план!..
Произошло же вот что.
С утра мастер записал Панчихину задание на сварку конструкции «с повышенным требованием». Ему предстояло приварить листовые детали к литью. Вся конструкция «висела» именно на этом литье, и поэтому технолог дал ручную сварку. Дело в том, что в литье могли быть незамеченные дефекты, сварка полуавтоматом могла увеличить их количество.
Но Панчихин-то отлично знал, что производительность сварочного полуавтомата на двадцать пять, а то и тридцать процентов выше ручной. Вот и дал для скорости «проход» полуавтоматом, а сверху покрыл ручной — авось проскочит.
Из БТК сразу сообщили начальнику цеха о браке. Скрыть или замять эту историю стало уже невозможным. Вздыхая и морщась, как от зубной боли, Шурочка вывела возле фамилии Панчихина «южную ночь»… Он стоял рядом — руки в карманах, сигаретка на губе, будто бы ничего особенного не произошло. Ну, хотел побыстрей. Да еще не известно, может, выдержит конструкция, чего ж тут «южную»-то малевать?
— Ты не слыхала, что день грядущий мне готовит? — спросил он у Шурочки, которая всегда слыхала и знала все.
— Вычтут двадцать пять процентов по итогам полугодия, — ответила Шурочка. — И еще эти пацаны из «прожектора» сейчас на тебя «молнию» малюют. Пойди, погляди на антресолях.
Антресолями в цехе называли участок аргоно-дуговой сварки. Там комсомольцы отвоевали для себя закуток, отгородили его фанерой, поставили стол и стулья. В закутке обычно делали цеховую стенгазету и «молнии».
— Двадцать пять процентов — это четыре красненьких, не меньше. Ничего, переживем. А «молния» — чепуха, пусть потешатся.
Все-таки он не выдержал, полез на «антресоли», в закуток, где сейчас выпускалась «молния».
В закутке было двое: Соколов и Козлов. Они обернулись, когда отодвинулась фанерная дверь и Панчихин встал, обеими руками опершись о косяки; фанера начала потрескивать.
— Студия художественного слова здесь? — спросил Панчихин. — Можно полюбоваться? Так сказать, самому герою дня.
— Повесим — увидишь, — сказал Соколов.
— Да ну! — деланно удивился Панчихин. — Ты, товарищ редактор, уж сделай божескую милость, допусти, пожалуйста. А кто рисует-то, кто рисует! Уголовничек! Исправляемся понемножку?
Козлов так и застыл с «плакатным» пером в руке.
Как ему не хотелось идти и писать эту «молнию»! Но Соколов разозлился на него. В конце концов, сколько будем талдычить одно и то же? Или опять в кусты? Так вот, это мое тебе общественное поручение.
Козлов покорно поплелся за ним на «антресоли», и вот — Панчихин: «Уголовничек! Исправляемся понемножку?».
— Слушай, корифей, — резко вскочив, сказал Соколов. — Ты бы шел отсюда, а? И все шел бы, и шел, и шел…
— Значит, не уважили! — вздохнул Панчихин. — Зря. Вспомните еще, пацаны, это уж я честно говорю. Вспомните!
Он с грохотом задвинул дверь, и тогда Козлов осторожно положил перо, будто бы оно могло взорваться в его руке. Он был бледен; губы у него вздрагивали.
— Не могу, — сказал он. И пошел к двери.
Володька хотел было задержать его, но Козлов сказал сквозь стиснутые зубы: «Пусти», — и Володька посторонился. Он слышал, как шаги Козлова прогремели по узенькой железной лесенке, ведущей в цех. Что ж, пусть успокоится. А «молнию» придется дописывать самому: «…вот так в погоне за длинным рублем рабочий-сварщик…» — и, как говорится, далее по тексту.
