Он стоит у изножья кровати и смотрит на меня, нахмурившись, пропуская сквозь пальцы шелковую ленту.
– Сколько я заплатил за этот час с тобой?
– Эмерсон, вы не можете заплатить такие…
– Расслабься! – приказывает он.
– Я не понимаю.
Эмерсон приподнимает бровь и, склонив голову, смотрит на меня.
– Ты хочешь, чтобы я остановился, Шарлотта? Если ты боишься, я могу выйти за дверь прямо сейчас.
– Нет… – шепчу я.
– Ты мне доверяешь?
– Да.
– Тогда расслабься.
От холода его голоса у меня по спине пробегают мурашки, и я заставляю себя дышать. Я лежу, откинувшись на кровати, и смотрю в потолок. Эмерсон подходит к моей голове и, запустив руку мне за спину, возится с застежкой лифчика. Она расстегивается, и он стягивает его, освобождая мою грудь. Затем сводит мои запястья вместе и связывает их черным шелком.
Меня бьет легкая дрожь, но я изо всех сил стараюсь это скрыть. И теперь я понимаю: если Эмерсон зол на меня, он сделает что-то, чтобы меня наказать. И как ни странно, именно этого я и хочу.
Смотрю, как он возвращается к ящику и достает еще один кусок шелка.
– Мы не придумали стоп-слово, потому что оно нам пока не было нужно.
Стоп-слово? Мой желудок сжимается.
– Если ты захочешь, чтобы я остановился, просто скажи «пощади». Поняла?
– Да, сэр.
Я раз за разом мысленно повторяю это слово, чтобы не забыть его.
Пощади. Пощади. Пощади.
Но оно мне не понадобится, верно? Он точно не сделает мне больно.
– Шарлотта, скажи мне, как ты думаешь, почему я наказываю тебя сегодня вечером?
Я делаю вдох и смотрю на него. Черты лица Эмерсона смягчились, и я переключаю внимание на полоску ткани в его руках, зная, что через минуту она закроет мне глаза, и мне нужно быть к этому готовой.
– Потому что я… ммм… – беспомощно бормочу я. – Это из-за денег, да?.. Потому что я обошлась вам в семьдесят пять тысяч долларов?
Он рычит и делает шаг ко мне. Затем, закрыв мне глаза тканью, холодно отвечает:
– Нет.
Комната становится черной. Он завязывает шелк у меня на затылке, и дыхание учащается. Все мгновенно становится напряженнее, мои ноги хотят сбросить с себя путы. Я чувствую себя страшно незащищенной.
Когда его мягкие руки начинают гладить меня по щекам, невольно вздрагиваю.
– Я заплатил эти деньги, потому что ты того стоишь, Шарлотта. Я поставил тебя на эту сцену в надежде на то, что ты увидишь это сама, но, наблюдая за тобой там, я понял, что ты все равно не поверишь.
Что? Это все из-за того, что я считаю, будто не стою таких денег? Не иначе как он шутит.
– Я не любитель эротической порки, и, если я правильно помню, тебе не нравилась идея, чтобы тебя шлепали, верно?
– Хмм… да, я имею в виду…
Он гладит меня по голове.
– Расслабься.
Я вынуждена делать усилие, чтобы вдохнуть. Хочу, чтобы он снова прикоснулся ко мне.
– К счастью, есть и другие способы преподать тебе урок. И я признаюсь тебе в чем-то…
Я слышу, как он что-то делает в другом конце комнаты – открывает ящик, передвигает вещи, кладет что-то на кровать. Не могу сказать, что это такое, но меня переполняет любопытство.
– Что?
Он приближает рот к моему уху и шепчет:
– Я запомнил все, что ты написала в том списке.
Черт. Мой разум мечется, пытаясь вспомнить, сколько баллов я поставила этим пунктам, но их было больше двухсот. Неужели он и вправду все это запомнил?
– Глубокий вдох, – шепчет он мне в ухо.
Как только я вдыхаю, что-то сильно зажимает мой правый сосок. Я вскрикиваю и извиваюсь, пытаясь избавиться от боли, но она не прекращается. Мне требуется секунда, чтобы понять, что это зажим для сосков.
Моя грудь вздымается. Я принимаю боль, позволяя ей овладеть мной.
– Сколько я заплатил, Шарлотта?
Мой мозг ищет ответ.
– Семьдесят пять… – выдыхаю я.
– Думаешь, это было слишком много?
– Да, – шепчу я, зная, что произойдет, до того, как успеваю произнести еще хоть слово.
Когда защелкивается второй зажим, я уже не вскрикиваю, потому что это не так неожиданно, как первый, но зато больнее.
Теплые влажные губы прижимаются к моей груди, и я мычу в ответ.
– Ты понимаешь, почему я злюсь на тебя?
– Нет.
Его руки чертят линии на моих боках, на бедрах, залезают мне в трусы. И я заранее знаю, что сейчас произойдет. Быстрым движением он сдергивает их с меня, легко разрывая тонкую ткань на две части. Я лежу голая, привязанная к кровати, и меня наказывают. Мне жарко и страшно, и я не хочу, чтобы это заканчивалось.
Его пальцы касаются моей промежности, и я вскрикиваю. Я уже так возбуждена, что от одного прикосновения готова взорваться.
– Потому что ты моя, Шарлотта. И я не люблю, когда кто-то плохо говорит о том, что принадлежит мне. Ты думаешь, у меня плохой вкус?
– Нет… – задыхаюсь я.
Он проводит указательным пальцем между складками клитора, и мне хочется большего. Потом Эмерсон вдавливает палец внутрь меня, как будто играет со мной, дразнит.
– Думаешь, я дурак, что столько плачу за тебя?
– Нет!
Он кружит вокруг моего клитора, и я тщетно дергаюсь в путах.
– Ты стоишь семьдесят пять штук, Шарлотта?
Пытаюсь придвинуться к нему ближе, я жажду новых ощущений. Но всякий раз, когда я приближаюсь к кульминации, он ослабляет давление.
– Ответь мне! – требует он.
