Книга «Похвалы из-за грани(цы)» является первым сборником стихов Татьяны Ретивовой на русском языке. В него включены «поэтизированные тексты» последних пятнадцати лет. Это и верлибры, нон-фикшн, поэтизированная проза, и переводы отрывков из книги Гертруды Стайн «Нежные Пуговицы».
…стоим мы – с алёшей ретивовым (внуком писателя чирикова и прапра…внуком мичмана чирикова) на заброшенных ж.д. путях в столице америки посередь бамбуков и пьём из горла канадский виски) – год 1976-ой, первый в Америке (одно из самых ярких новых впечатлений) пито читано общато дружено было и потом их русский до щемящей ностальгии дом будто и не сваливал я никуда за кордон из родного питера – 35 лет там и более чем столько же – тут младшая из двух тань (жены и дочки) писала стихи – уж и не упомню, по-русски или на туземной мове – но она помнит, что похвалил и одобрил как недосостоявшийся биолог (герпетолог, по змеям жабам ящерицам и крокодилам) поэтическая её белуга – «huso, huso» напомнили мне – «gulo gulo» (росомаха) и тут же:
не «ааа» а скорее цветаева=хабиас
(легендарная-неопознанная)! продолжаются…
более всего – сходу – впечатлила меня «мечта белуги».
…мечтой белуги – для меня и открылась книга и этого – достаточно
(которую «мечту» я включил бы в любую из всех моих антологий)
об остальном – можно б было писать и писать (но оно уже – написано. и сделано)
посему – начиная с азов…
«мечтою белуги» или «мечтой о белуге», в океане летейском
Много лет я писала в стол, ради свободы и не ощущая особенной потребности в читателе. И после нескольких неплодотворных лет я вдруг поняла, что давно пишу в вакууме, пока не почувствовала после смерти Иосифа Бродского (1996 г.), что обязана писать снова, – это и вылилось в «Оду к расстроенной лире», посвященную его памяти. И снова наступила пустота, тишина. «Тик-так», – стучали часы нашей бренности в такт сердцебиению. И затем, как ласточки после неимоверно долгой зимы, чуть больше года спустя слова снова стали складываться во фразы, готовые к выражению. Так родилось для меня сознание «допотопного наследия». Я не совсем отдавала себе отчет, в чем же смысл этих слов, что же это за наследие такое допотопное. И даже после того, как я написала эссе на эту тему, смысл его не совсем мне был ясен. Однако я почувствовала, что наткнулась на какой-то дремлющий вулкан, что наступит время – и он прорвется в нечто, связное и осязаемое. («Годы спустя я взрываюсь/ Подобно Везувию в мерзлой земле».)
Настали знойные августовские дни, и вдруг то наследие стало прослушиваться на родном языке, я почувствовала, что во мне зашевелилась какая-то доисторическая рыбина на пути своего бесконечного странствия. Каждое лето реки одолевают меня наваждением, и я совершенно схожу с ума по ним, мечтаю о них и нахожу отдушину лишь в их потоках. Я даже читаю о рыбах, как ребёнок удивляясь сложнейшим повадкам осетра, севрюги, белуги. Где-то я даже записала себе: «Белуга
Так и я представила себя некоей белугой в поисках родной реки, куда нужно вернуться на нерест. Что заставляет их проделывать такие огромные путешествия – совершенно непонятно. А мне это всё-таки знакомо, поскольку и я приехала в родные места прародины своей ох как издалека и по совсем непонятной причине. Но раз я сама нереститься не собиралась, пришлось создать собственную мифологию. Таким образом появилась белуга со вспоротым брюхом, вспоротым ради икры, которую мечут свиньям. Так и решилась моя дилемма, извечная проблема: метать иль не метать. Мне кажется, я прошла по этому пути до конца. И все же я боялась за эту белугу, она была такая израненная и беззащитная, что я решила убрать её напрочь и выбросить ключи.
