Прогнозы мистера Донкина оправдались. Желая утвердить свою власть, которой в последнее время слишком часто бросали вызов, правительство решило покарать участников нападения на «Рандеву» по всей строгости закона. Это наказание должно было повергнуть в смятение тех, кто сопротивлялся вербовщикам и открыто выступал против них; руководители на местах действовали таким же образом, исполняя свой долг сурово и неумолимо. Так сказал адвокат, побывавший в Йоркском замке, чтобы увидеться с Дэниелом, и добавил, что тот по-прежнему гордится содеянным и отказывается осознавать опасность своего положения; в ответ на расспросы об обстоятельствах, которые можно было бы использовать для его защиты, Робсон лишь разглагольствовал о возмутительных деяниях вербовщиков или ругал их на чем свет стоит за то, как они, выманив ночью людей из домов якобы для тушения пожара, схватили и утащили их. Возможно, столь естественное возмущение повлияет на присяжных; это было единственной надеждой – впрочем, довольно слабой, ведь судья, скорее всего, предупредит присяжных, чтобы они не позволяли личным симпатиям уводить их в сторону от главного.
Такова была суть того, что слышал Филип от мистера Доусона, вновь и вновь посещая его. Суд приближался: слушания должны были начаться в Йорке двенадцатого марта, всего через три недели с небольшим после совершения преступления, из-за которого Дэниел оказался за решеткой и из-за которого ему грозила смерть.
Филип радовался, что Белл по-прежнему не знала, какая серьезная опасность нависла над ее мужем, и, поскольку для людей ее социального класса поездка на сорок миль от дома была в те времена чем-то из ряда вон выходящим, мысль о том, чтобы навестить Дэниела в Йорке, ей даже в голову не приходила. Она все слабела, и Сильвия с Филипом решили, что на подобный шаг можно будет решиться только в случае роковой необходимости, и именно осознание этого придавало сил тосковавшей по отцу девушке. Разумеется, нельзя сказать, что ее страхи пересиливали надежду, однако Филип избегал говорить о том, что могло бы повергнуть Сильвию в уныние; она была молода, да и, как и Дэниел, не могла понять, сколь ужасной порой бывает нужда в быстром и суровом наказании за мятеж против властей.
Во время слушаний Филип должен был находиться в Йорке; почти без обсуждений он условился с Сильвией, что, если случится самое ужасное, она с матерью немедленно отправится туда же. На этот случай перед отъездом из Монксхэйвена Филип сделал тайные приготовления. Народные симпатии были всецело на его стороне; что же до Коулсона, то вопрос был слишком серьезным и он не мог не проявить великодушие. Компаньон уверил Филипа, что тот может отсутствовать столько, сколько потребуется, оставив магазин на его попечение. Хепберн ходил бледный и унылый, и при виде этого с каждым днем становился все бледнее и печальнее еще один человек, глаза которого наполнялись тихими слезами. Настал день открытия слушаний. Филип был в Йоркском соборе, наблюдая за торжественной, старомодной процессией первых людей графства, сопроводивших судей в храм Господень, дабы изложить тем природу их долга. Молодой человек слушал проповедь напряженно, с бешено колотившимся сердцем, однако после нее впервые за все это время надежды в его душе возобладали над страхами; в тот вечер он впервые написал Сильвии письмо.
