В Монксхэйвен приехал цирк и входил в город с помпой, сияя буйством красок и поражая шумом, на какой только был способен. Впереди ехали одетые в пестрые наряды трубачи и играли триумфальную какофонию. За ними следовала красно-золотая повозка, запряженная шестью пегими лошадьми; продвижение этой процессии по узким извилистым улочкам уже само по себе было занимательным зрелищем. В повозке сидели короли и королевы, герои и героини – такие, какими их представляли себе циркачи; рядом бежали бросавшие на них завистливые взгляды мальчишки и девчонки; сами циркачи, впрочем, очень устали и тряслись от холода в своих героически-торжественных классических нарядах. Именно такую картину мог бы увидеть Филип – по правде говоря, он ее и увидел, однако не обратил ни малейшего внимания. Почти напротив него, менее чем в десяти ярдах, на ступенях у столь знакомой ему двери магазина стояла Сильвия, держа на руках ребенка, а тот весело вертелся, желая увидеть представление. Сильвия тоже смеялась, радуясь сама и разделяя радость дочери. Подняв маленькую Беллу повыше, чтобы та могла лучше рассмотреть пеструю процессию, мать тоже наблюдала за происходящим, сияя белозубой улыбкой; затем она отвернулась и заговорила с кем-то, кто стоял позади нее, – с Коулсоном, как понял Филип спустя мгновение; услышав ответ, Сильвия снова рассмеялась. Филип видел все – ее статную и в то же время какую-то небрежную красоту, явную беззаботность и внешнее благополучие. Годы, которые он, часто рискуя встретить кровавый конец, провел в мрачной печали, среди диких сцен, разворачивавшихся на суше и на море, для нее были наполнены солнцем – и в еще большей мере потому, что его рядом не было. Именно такие мысли переполняли разум несчастного искалеченного морского пехотинца, пока он стоял в холодной тени, глядя на дом, который мог бы стать его убежищем, на жену, которая могла бы ему обрадоваться, и на дитя, которое могло бы подарить ему утешение. Но он сам изгнал себя из собственного дома, жена от него отреклась, а дитя растет без отца. Жена, ребенок, дом – все прекрасно обходятся без него; какое безумие погнало его сюда? Еще час назад он, будто мнительный дурак, думал, что она умерла, – умерла с печальным раскаянием в жестоких словах, исполненная горечи после необъяснимого исчезновения отца ее ребенка, которое в какой-то мере могло стать причиной смерти, которой так боялся Филип. Теперь же он стоял, глядя на Сильвию, и ему казалось, что в жизни вообще нет места боли.
Веселая кавалькада проехала; закат сменился ночной прохладой, и мать с ребенком скрылись из виду, уйдя в теплый дом, а их муж и отец свернул в холодную темную улочку, ища ночлег подешевле, который даровал бы отдохновение его усталым костям и забытье еще более усталому сердцу. Красивая история о графине Фелиции, так долго горевавшей из-за отсутствия мужа, – это всего лишь старинное предание; впрочем, скорее всего, граф Гай так никогда и не женился бы на Фелиции, зная, что человек, которого она любила больше его, был жив все то время, пока она считала его мертвым.
За несколько дней до прихода Филипа в Монксхэйвен к Сильвии наведался с визитом Кестер. Как старого друга и человека, знавшего ее сокровенные тайны, Сильвия всегда принимала его очень тепло, одаривая сердечными словами и взглядами, согревавшими старику душу. Будучи от природы довольно деликатным, он, даже живя в Монксхэйвене, избегал посещать Сильвию слишком часто, однако ждал этих визитов так, как школьник ждет каникул. Годы на ферме Хэйтерсбэнк были самыми счастливыми в его долгой жизни, исполненной монотонного труда. Отец Сильвии всегда относился к Кестеру по-дружески, со свойственной ему простецкой добротой, а ее мать щедро делилась с ним лучшим из производившегося на ферме мясом; когда Кестер, заболев, лежал у себя на чердаке над коровником, Белл Робсон готовила ему поссеты[80] и выхаживала с такой нежностью, какую он знал лишь в детстве от матери. Сильвия же и вовсе выросла у него на глазах; если бы она, повзрослев, нашла свое счастье, то могла бы выпасть из узкого круга интересов Кестера, однако стоило этому бутону распуститься в прекрасную розу, как на ее хорошенькую невинную головку посыпались одна беда за другой, а служба Кестера ее отцу, Дэниелу Робсону, оборвалась в результате трагедии. Из-за всего этого Сильвия стала для верного пастуха главным человеком в мире; второй для него была маленькая Белла, напоминавшая Кестеру Сильвию в детстве, хотя привязанность к ребенку он демонстрировал более открыто, чем к его матери.
Собираясь в гости, Кестер надел воскресный наряд, тщательно побрился, несмотря на то что был лишь четверг, и прихватил с собой сверток мятных ирисок для малышки; он сидел напротив Сильвии на своем привычном месте – в кресле у двери гостиной, пытаясь подманить видом сладостей малышку, не понимавшую, кто он такой.
– Она похожа на тебя… но и на отца тоже, – вырвалось у Кестера.
