Одним выпало встать на колено перед самой красивой, другим – поклониться самому остроумному, третьим – поцеловать ту, что нравится больше всех; четвертым надлежало укусить кочергу или выполнить иное шуточное задание подобного рода. Наконец миссис Корни продемонстрировала собравшимся красивую новую ленту Сильвии, подаренную ей Филипом; девушка почувствовала такое раздражение, что ей захотелось выхватить ленту и сжечь ее у всех на глазах.
– Вещица, что красою все прочие затмит. Но что же за поступок хозяйка совершит?
– Пускай задует свечу и поцелует подсвечник.
В мгновение ока Кинрейд схватил единственную свечу, до которой можно было дотянуться: прочие свечи лежали на верхних полках и в других недосягаемых местах. Сильвия подошла и задула свечу, однако, прежде чем свет вновь зажгли, гарпунер взял свечу в руку, что в традиционном понимании сделало его самого подсвечником, который надлежало поцеловать. Все рассмеялись, увидев, как на невинном лице Сильвии появилось понимание того, что ей надлежало сделать, – все, кроме Филипа, который едва не задохнулся.
– Подсвечник – это я, – произнес Кинрейд.
Впрочем, его голос звучал не с таким ликованием, как было бы, если бы на месте Сильвии оказалась любая другая девушка из присутствовавших в комнате.
– Ты должна поцеловать подсвечник, – кричали Корни, – иначе не получишь свою ленту обратно!
– А она этой лентой очень дорожит, – добавила Молли злорадно.
– Я не стану целовать ни подсвечник, ни его, – произнесла Сильвия тихо, но решительно, отворачиваясь в смущении.
– Ты не получишь свою ленту, если не поцелуешь! – воскликнули все в один голос.
– Мне не нужна эта лента, – ответила Сильвия, поворачиваясь к Кинрейду спиной и сверкая глазами на своих мучителей. – И я не стану больше играть в такие игры, – добавила она.
Чувствуя в сердце свежий прилив возмущения, девушка вновь заняла место в дальнем углу комнаты.
Филип воспрянул духом; ему хотелось подойти к Сильвии и сказать ей, что он одобряет ее поведение. Увы, Филип! Несмотря на свою скромность, Сильвия не была ханжой и выросла среди простых, прямолинейных сельчан; если бы речь шла о любом другом молодом человеке, не считая, возможно, самого Филипа, она бы, ни минуты не задумываясь, поцеловала бы «подсвечнику» руку или щеку, переживая из-за этого не больше, чем наши прародительницы из гораздо более высоких социальных слоев, оказавшиеся в подобной ситуации. И Кинрейд, несмотря на публичное унижение отказом, осознавал это в большей мере, чем неопытный Филип; так что гарпунер решил не отступать и дождаться своего шанса, а до тех пор вести себя так, словно отказ Сильвии нисколько его не расстроил, притворяясь, будто он вообще не заметил того, что девушка покинула игру.
Видя, с какой легкостью остальные выполняют подобные задания, Сильвия рассердилась на себя из-за того, что не сделала то же самое; она корила свою странную стыдливость, не позволившую ей так поступить. При мысли о том, что она сидит в одиночестве на веселом празднике, выставив себя полной дурой, глаза Сильвии наполнились слезами, и, думая, что никто ее не видит, девушка дала им волю; но затем, испугавшись, что кто-нибудь это заметит, когда в игре сделают перерыв, она прокралась в большую комнату (где прежде помогала накрывать на стол), чтобы умыться и выпить воды. На какое-то время Чарли Кинрейд покинул компанию, душой которой был, но почти сразу же вернулся с довольным видом, вполне очевидным для тех, кто наблюдал за ним, однако незаметным для Филипа, который из-за шума и суеты не увидел, что Сильвия вышла из комнаты, и узнал об этом, только когда она вернулась, еще краше, чем когда-либо, с сияющим лицом, потупленным взором и волосами, аккуратно заплетенными коричневой лентой вместо той, от которой она отказалась. С видом человека, не желающего привлекать внимание к своему возвращению, Сильвия беззвучно прокралась мимо расшумевшихся парней и девчонок; ее свежесть и скромная опрятность являла с ними столь разительный контраст, что и Кинрейд, и Филип с трудом оторвали от нее взгляд. Однако сердце первого было наполнено тайным триумфом, благодаря которому он смог притвориться, будто вновь полностью погрузился в атмосферу праздника; Филип же, покинув столпотворение, подошел к кузине, молча стоявшей рядом с миссис Корни, которая, уперев руки в бока, от души радовалась происходившим вокруг забавам и веселью. Услышав голос Филипа, Сильвия слегка вздрогнула и, бросив на него быстрый взгляд, принялась смотреть в другом направлении; ее ответы были немногословны, однако полны непривычной мягкости. Кузен спросил, когда бы ей хотелось, чтобы он отвел ее домой; девушка, слегка удивленная мыслью о том, чтобы уйти в самом начале вечера, сказала:
– Домой? Не знаю! Это же новогодняя ночь!
– Да, но твоя мать не уснет, пока ты не вернешься!
Миссис Корни, услышавшая эти слова, возмутилась:
