Уткнувшись носом в материнскую шею, девочка не позволила поцеловать себя в щеку охотно согласившемуся на это Филипу. Поэтому он лишь коснулся губами маленькой полной белой шейки. Более-менее удовлетворенная мать унесла малышку, оставив Филипа с мыслью о том, что ему нужно сосредоточиться и взять себя в руки.
К обеду людей в магазине стало меньше; прежде чем уйти на обед, Эстер наполнила графины и бутылки вином, а затем принесла свежий кусок пирога; Коулсон же с Филипом посмотрели на подарок, выбранный для нее, – на самый красивый шелковый шейный платок из тех, что были в магазине, – и попытались убедить друг друга преподнести его девушке, ведь оба стеснялись. Коулсон оказался более настойчивым, и, когда Эстер вернулась из гостиной, небольшой сверток был в руках у Филипа.
– Вот, Эстер, – сказал он, огибая прилавок и подходя к ней у самой двери магазина. – Это от нас с Коулсоном. Шейный платок. Счастливого Нового года, долгих лет и исполнения желаний!
Говоря это, Филип взял ее за руку. Эстер слегка побледнела и встретилась с ним взглядом; ее глаза заблестели, словно в них стояли слезы, но она ничего не могла с собой поделать.
– Большое спасибо, – сказала Эстер и, подойдя к Коулсону, поблагодарила и его, а затем вдвоем с ним отправилась обедать.
В последующий час клиентов в магазине не было. Джон с Джеремайей, как и все прочие, обедали. Даже старший из мальчишек-посыльных куда-то исчез. Разложив валявшиеся в беспорядке товары по местам, Филип уселся на прилавок у окна – привычное место для того, кто шел обедать последним; в послеполуденный час покупатели захаживали разве что в рыночные дни. Раньше Филип часто отодвигал висевшие в окне магазина ткани и лениво глядел на прохожих. Однако теперь он ничего не видел. С самого пробуждения он через силу старался исполнять свои обязанности, цепляясь за осколки надежды, которая поначалу казалась такой несокрушимой, однако затем разбилась в мгновение ока. Молодой человек не мог вспомнить ни одного случая за весь прошлый вечер, когда бы Сильвия продемонстрировала симпатию к нему, а самообманом он заниматься не привык. Лучше было оставить мечты раз и навсегда. Но что, если ему это не удастся? Что, если мысли о Сильвии стали неотъемлемой частью его жизни? Что, если, вырвав их усилием воли из своего сердца, он вырвет вместе с ними и это сердце?
Нет; Филип решил, что продолжит жить, ведь пока он жив, жива и надежда; пока Сильвия не помолвлена с кем-нибудь еще, у него есть шанс. Он изменит манеру общения с ней. Филип не мог быть таким же веселым и беспечным, как другие молодые люди: это было просто не в его природе; он научился справляться с горем, с которым жил с тех самых пор, как в раннем возрасте остался сиротой, однако жизнерадостность к нему так и не вернулась. Филип с горечью размышлял о том, какую силу имеет способность с легкостью болтать о пустяках, которую демонстрировали некоторые из тех, кого ему довелось повстречать у Корни. Однако затем молодой человек почувствовал в себе силу неистребимой любви – необычное ощущение, придававшее ему уверенность в том, что в конце концов он сумеет подчинить все своему желанию. Год тому назад Филип был весьма высокого мнения о собственном уме и с таким трудом полученном образовании, полагая, что именно это позволит ему завоевать Сильвию. Однако теперь, из-за неудачной ли попытки добиться с помощью собственных знаний даже простого восхищения с ее стороны или же по причине того, что некий инстинкт подсказал ему, что начитанность вовсе не гарантирует женской любви, Филип лишь злился на себя за то, что попробовал стать для Сильвии учителем или, скорее, надсмотрщиком. Но сегодня он изменит курс. Он не станет упрекать ее за вчерашнее поведение – в конце концов, свое неудовольствие он продемонстрировал кузине еще тогда; теперь же она должна увидеть его нежность и умение прощать. Он приманит Сильвию к себе, вместо того чтобы к ней придираться. Он и так уже достаточно ее распекал.
Когда Коулсон вернулся, Филип отправился обедать в одиночестве, к чему вполне привык. Впрочем, на этот раз Элис Роуз решила составить ему компанию. Она наблюдала за Филипом холодным, суровым взглядом, пока он не удовлетворил свой вялый аппетит, после чего обрушилась на молодого человека с заранее заготовленным упреком – упреком, причины которого до конца не понимала даже сама.
– Не по вкусу тебе простая еда, – начала Элис. – Обычные продукты после пира не лезут в горло.
Филип почувствовал, что багровеет; он был не в настроении спокойно выслушивать нападки; и все же молодой человек испытывал к Элис почтение как женщине и пожилому человеку. Ему просто хотелось, чтобы она оставила его в покое.
– Весь мой ужин состоял из куска холодной говядины: вот что вы называете пиром.
– Да и богоугодный путь неприятен после мирских услад, – продолжала миссис Роуз, игнорируя его слова. – Раньше ты часто ходил в храм Господень и я была о тебе высокого мнения; но в последнее время ты изменился и отдалился от нас, а потому я должна высказать тебе то, что у меня на душе.
