— Нечем заняться, некуда приложить дурную силу, вот и куролесят на всем готовом. Если бы ничего не было, как у нас с тобой когда-то, и пришлось бы самому добиваться, то небось не запьянствовал бы… А запьянствовал, так неделю-другую поголодал, в рванье походил бы, в другой раз задумался бы. А то ему все родители на блюдечке… И джинсы, и вельветовый костюм, и батники, и ветровки, и еще черт знает что… Да еще на карманные расходы сердобольная мамаша десятку-другую сунет. А потом удивляется, откуда и почему… Нет, сами мы, родители, виноваты и не на кого нам вину сваливать…
— Виноват ты! Я воспитывала Стася, а ты — Димку.
— Ладно, пусть будет так.
— Не ладно, а именно так.
Хлопнула дверь в коридоре. Они умолкли, ожидая возвращения Виты и Стася. Когда те вошли, Буров, чтобы не молчать, спросил:
— Проводили?
— Проводили, — ответил Стась и посмотрел на Виту, будто ожидал, что та возразит.
Буров заметил, что и молодые говорили далеко не мирно, и поспешил их отвлечь:
— А мы тут с матерью все про Димку… Старыми становимся и не можем понять вас, молодых. Откуда это все у него?
— От вас! — сердито бросила Вита и, видно, пожалев о своей резкости, добавила: — Я это — Стасю. Я с ним спорю.
— И я тоже говорю — от нас, — стараясь замять неловкость, начал Буров. — Конечно, от нас, родителей.
— Глупости! — прервала мужа Маша. — Взрослый человек отвечает сам за себя. Он не был у нас таким, а пошел в это ПТУ, потом…
— Не вали с больной головы на здоровую! — повысил голос Буров-старший. — Ты сейчас во всем меня обвиняла. Значит, я и виноват.
— Ну что вы, как маленькие? — вспылил Стась. — Виноват, не виноват! Случается такое с людьми, когда они не находят своего места. Только не обязательно пить… Все хочу, все могу, и море мне по колено. Молодые, они во всем ищут край. Вот и Димка…
— С тобой у нас такого не было, — опять отозвалась мать.
— И у меня было. Только я умел отойти от края. А тоже тянуло туда заглянуть и заглядывал.
Вита повернулась к мужу и с нескрываемым любопытством посмотрела на него, словно подбадривая: «А ну, давай, смелее…» Но Стась и взглядом не удостоил ее. Он не нуждался в ее поддержке, а открыто смотрел то на отца, то на мать.
— Я тоже напивался до чертиков.
— Да когда же это было? — возмутилась мать, — Ты что же, в Москве? Там?
— Не пугайтесь. Это было давно. Еще в девятом классе, когда вас не было дома, налил себе стакан виски и выпил.
— Боже мой… боже, — простонала мать. — Да что же это такое?
— И что же с тобой было? — улыбнулась Вита.
— А ничего. Захотелось спать, и я уснул.
— А еще? — не унималась Вита.
— Еще? Это должны помнить родители. Меня привели мертвецки пьяным с дня рождения одного парня. Учился в десятом. И был отличником, пай-мальчиком, а край все равно искал. Меня тянуло к нему, как и всех молодых. Тянет всех… Вы или забыли, или боитесь признаться. — И Стась опять сердито посмотрел на отца и мать, а потом, будто устыдившись этого взгляда, миролюбиво добавил: — Бунтовала и во мне дурная кровь. — И, ища поддержки, повернулся к Вите: — Кое-что вам может рассказать моя жена.
— Ты что ж, решил нас с матерью доконать? Мало нам Димки?
— Да ничего не хочу… Я только говорю, что почти у каждого молодого есть это. И ничего здесь страшного. Не все же там остаются. Конечно, если у человека ничего, кроме пьянства, нет и ему делать нечего… — Стась обвел глазами убранство комнаты и невидяще посмотрел перед собою. — Если он ни за что здесь крепко не зацепился, то ему действительно худо. И он думает: а зачем мне оттуда, из-за края, возвращаться?
— Эту теорию ты сейчас придумал? — спросила Вита. — Что-то я раньше не слышала.
— Ты многого не слышала, а еще большего не знаешь! — грубо ответил Стась.
Маша растерянно посмотрела на молодых, боясь их ссоры, и перевела молящий взгляд на мужа: «Останови их, останови…» А Михаил Иванович слушал сына и думал: «Я не знаю Стася так же, как не знаю Димку. И это самая большая моя и беда и вина. Как же все случилось и когда? Они живут своей самостоятельной жизнью и живут давно, намного раньше, чем замечают родители. У детей есть одна больная и особо обидная для родителей сторона их жизни — скрытность. Сколько дети теряют, сколько они совершают глупых и порой роковых ошибок оттого, что держат в тайне свои намерения и поступки, ложно понимая право на личную свободу и самостоятельность. Если бы они знали, что добрый совет и опыт старших, которые уже через все это прошли, не покушаются на их самостоятельность, а только укрепляют их силу! Если б они знали, что всего одно разумное слово, подсказка вовремя может заслонить их от дурного и спасти от катастрофы! Если бы…
«Если бы молодость знала, если бы старость могла!» — продолжал рассуждать Буров. — Но тогда бы не было ни молодости, ни старости, и где действительно та невидимая граница, которая делит детей и отцов на две половины мира? Почему эту границу так поздно начинают замечать родители, а, заметив, все равно не могут понять, где она проходит, и не знают, что надо делать, чтобы ее разрушить? Не знают… И от этого так страдают».
