Это долгий срок. Но есть один секрет. На службе всегда заботы много: учеба идет, политзанятия, уборка — все, что отвлекает от мыслей и безделия. И у нас все так было. Но главное наше занятие было сопровождать военные корабли и в случае чего идти на помощь. За четыре года дважды мы тушили маленькие пожары, ну и на маневрах учебные действия производили. И все, больше ничего не было. За четыре года, вам понятно?
Теперь еще: когда ты в походе, то отвлекаться не имеешь права. А мы спасатели, у нас все для этого есть, все приспособлено.
На втором году начинают люди скучать. Тут для командного состава самое время: глаз да глаз. И разрешают посторонние занятия на досуге. И начинается: кто боксом, кто культуризмом, кто рисует, на баяне играет — не корабль, дом культуры и отдыха. Там я в шахматы научился, в первенстве флота принял участие. Потом понял — мало. Набрал я учебники, и еще один там был такой пацан, и стали мы готовиться, задачки решали. Так и превозмогли свое время. Я после службы, скажу, в какой хочешь университет мог пройти, ничего не боялся, не было такой задачи, чтоб я не решал. А на вечерний пошел, поскольку есть-пить надо. И хотелось жить в Москве. Прописку я заработал себе, скоро комната будет».
Это он говорил Кутыреву за шахматами, питая к нему доверие и еще какую-то корпоративную склонность. И это было для Кутырева внове.
Раньше так думал он, что ничем не отличается от всех прочих людей, кончит себе институт и будет инженером. Но здесь, в СМУ, думали иначе.
Сразу сказали ему про Петра: есть, мол, и у нас студент! Галкин долго выспрашивал про будущую зарплату, а распознав, что Кутырев не понимает ясно про жизнь, обрадовался и долго измывался над «ста пятью рублями чистой прибыли». Но чувствовалось, что интересовал его Кутырев, и Галкин ревновал его к будущей чистой работе.
На утреннем курении вынул Галкин из кармана кусок ременного материала, армированного тонкой стальной проволокой, и спросил:
— Ну, инженер, скажи мне, как это называется по науке?
Кутырев взял кусок, долго рассматривал, отдал.
— Не знаю, — сказал он, — надо в справочнике поглядеть.
— Вот! — сказал Галкин. — Не знаешь! «Надо в справочнике глядеть». А какой же ты тогда инженер? Чему ты тогда там учишься, рог ты бычий!
— А он радиоинженер будет, — вступился Женька по наивности или, скорее, для нового поворота в разговоре. Он был не дурак, Женька.
— Радио? Хорошо. Приемник можешь починить?
— Могу в принципе, — неуверенно отвечал Кутырев, — вообще специальность у меня — антенны.
— Не может он починить, — сказал сварщик. — У них узкая специализация.
Все посмеялись.
— Раньше инженер был — ого! — сказал Хасан. — Большой должность имел.
— Это когда раньше? — спрашивал Галкин, переключаясь на татарина и подмигивая. — При царе Косаре, когда хреном баранину резали?
— Давно! — говорил Хасан убежденно.
После работы собирались в раздевалке. Глухой столяр переодевался у себя в столярке, бормоча под нос, запирал шкафчик и уходил. Он вообще редко поднимался наверх.
Петр иногда оставался посмотреть игру на бильярде, но сам не участвовал, берег себя от лишнего. Иногда играл одну партию токарь Соломатин Олег, высокий красивый парень, весельчак и хам. Приходил он на работу минута в минуту, трепа не признавал, уходил к своему станку. По вечерам он с удовольствием раздевался догола, мылся. Мужики удивлялись железному его телу, а он улыбался. Одевался потом в дорогой серый костюм с искрой, в белую полотняную рубашку и уезжал в калининскую деревню к матери. Пути на работу и с работы было у него два с половиной часа в один конец.
Он любил об этом рассказывать. Про то, как едет, как работает по дому, как ночами теплыми возит девок и баб через реку в ельник на хвою и что с ними делает там и как.
Галкин хохотал и говорил:
— На кой так далеко валандаешься. Найди здесь.
— Не, — отвечал Соломатин, — у наших титьки молоком отдают.
Приобрел он и городские привычки. Каждому входившему в токарку кричал издали, из-за станка:
— Рассказывай!
На бильярде он играл отлично. А однажды, балуясь с Женькой, доигрался до равного счета; два шара оставались на сукне один против другого, и не его удар. Женька ударил и загнал оба в разные лузы.
И долго-долго смеялись потом над токарем, даже глухой и ущербный Хасан. А хитрый Женька с тех пор с Соломатиным не играл. Странно было смотреть Кутыреву, как переживал этот факт Соломатин, как выпрашивал реванш. Он бы, Кутырев, сыграл, дал отыграться, пожалуйста, а Женька ставил себя в коллективе, не играл и этим отказом становился сильнее Соломатина. Такие вот дела.
Вечерами ходил Кутырев смотреть на тот, «их» троллейбус, который начался с их приходом. Он стоял теперь за мастерскими у столярки, в узком заднем дворике. Окна заварили, отрезали крылья, и он походил на сундук с колесами. Кутырев забирался внутрь. Там каждый день прибавлялись новые стойки и новые переборки, пахло деревом.
Часов около трех дня пришла машина. Начальник появился во дворе. Петро быстро сунул в карман шахматы с неоконченной позицией и ушел к себе, на топливную яму.