— Поедете за обоями, — сказал начальник.
И они обрадовались страшно. Куда как весело было мчаться на грузовике к Сокольникам, потом бегать с тележками по наклонным переходам цеха, потом высоко лежать на мягких чистых катушках обоев и сверху обозревать обратный путь. Можно было свистеть хорошеньким девкам, курить, а то остановиться и выпить квасу или пивка.
Они забрались в кузов и накрылись брезентом.
— Пошел! — кричал Женька.
И Мунера, топая искалеченными старостью подошвами, отваливала ворота.
После двух дней томительного безделья их отдали надолго Хасану, и они обучались погрузке. Грузили паркет, отвозили по окраинам, снова грузили. Розовый, буковый и наклеенный на длинные доски для ординарных домов, подавали и принимали, объезжали город словно с хорошей экскурсией. Вечером второго дня погрузок пришла машина с бочками жидкого стекла. Бочки были стандартные, железные, неподъемные: весили по четыреста килограммов.
Машина пришла, когда они уже переодевались наверху. Гришевец пришел, отдал приказание разгружать и разрешил завтра прийти на работу на час позже.
— Ладно, — сказал Хасан.
Они стояли в кузове и ругались. Женька завелся, попробовав качнуть бочку. Даже Кутырев озверел: сверхурочная работа, страшная тяжесть бочек.
— Чего? — закричал Хасан. — Покрышка тащи!
Новая нота появилась в его голосе, и Женька кинулся за «зиловской» покрышкой. Он бежал через пустой двор и катил перед собой громадное колесо. Хасан поймал теплый черный бок и повалил покрышку под борт.
— Клади, — сказал он. И они опрокинули первую бочку в кузове и покатили к краю. — Стой!
Он залез в кузов, тяжело навалившись пузом на доски пола, встал с колен.
— Стой! — говорил он, задыхаясь.
Он откатил бочку назад, повернул ее и опять катнул к борту.
Внизу стояли те, кто уже оделся и уходил. Они смотрели Хасанову работу. Все отошли шагов пять назад, когда бочка подошла к краю.
— Вот черт, ханыга, — пробормотал Галкин и отошел дальше других.
Хасан еще раз глянул под борт, потом тронул бочку и отошел. И она пошла. Все смотрели как завороженные.
Медленно пошла она и торжественно стала заваливаться набок, чтобы удариться, рухнуть в асфальт всем своим полутонным весом и расколоться, растечься широко и неисправимо густой массой жидкого стекла.
И она упала. Мягко и тяжело она вмялась в край покрышки, резина выдохнула, распрямилась и аккуратно и прямо, без стука поставила бочку на попа.
— Пошли, — сказал сварщик.
— Второй давай! — крикнул Хасан.
Рабочие уходили со двора, уже скрывались в дверях проходной, где в теплой комнатке Мунька кипятила чай и варила кости собакам. А вторая бочка вставала рядом с первой как влитая.
Удивительный это был сбор людей — участок СМУ-4. Мало их было, и они были разные. Кутырев думал про себя, что место он выбрал нужное для приработка, хорошее. И только того он не знал, что всю жизнь будет он их помнить, каждого по отдельности и всех, вместо. И рассказывать будет про них, и про эту бочку, и про большой костер, и про фабрику, и про все то, что случилось и должно было случиться с ним впереди.
Женька гоготал, хлопал Хасана по плечам, пятую бочку сбрасывал уже сам. И она тоже встала там так, как положено ей было встать.
И потом, на другой день и на третий, приходя на участок, они любовно оглядывали те бочки, свою работу, и Женька хвалил Хасана.
А Хасан, использовав свое заработанное время, сходил в столовую и приволок собакам большую и вонючую груду костей. Он опять просиживал рядом со своей подругой Мунерой долгие часы, и Галкин кричал ему что-то через двор.
Старики молча оглядывались на него и опять продолжали долгий свой разговор. Кутыреву нравилось смотреть издали на них. Они покачивались в такт словам и медленно размахивали руками.
…Теперь ехали они окраиной, по долгим трамвайным путям, по узким щелям между складами и задними стенами заводов, украшенных ветками колючей проволоки, воротами, подъездными путями. Глухо пробивала трава сквозь рельсы, солнце палило справа; потом в детдомовском парке с пыльными же тополями слышались удары по мячу, вопли — и это уже на перекрестке, в тишине, у светофоров. А приехали, когда их мотануло в кузове, завалило на бок и резко выдохнули тормоза; и Женька высунулся из-под брезента, а вся картинка уже двигалась. Ворота невидимою рукою разводились в стороны, проплывала над ними перекладина ограничителя высоты, к цеху погрузки подавали задом грузовики, и всякая подсобная — вроде них — публика прыгала наземь, под колеса, в кучи бумаги и стружки.
Иногда в свободный час, днем, Женька забегал на задний двор, за столярку, к маленькой двери фасовочной. Там работали женщины. Цех начинался прямо от порога. Горами высились передвижные стеллажи и стеллажи по стенам, и на них лежали кипы разноцветных обоев. Здесь, на разделке обоев, правил Жора Алексанян, замначальника, орун, пятидесяти лет мужчина.