Митрофан бросил конец веревочной лесенки. На борт поднялись офицер-пограничник в треуголке, короткой накидке поверх мундира, с саблей на боку и смотритель таможни. Солдаты остались в лодке.
— Далече ль путь держим? — спросил, поздоровавшись, офицер.
— Чего везем? — поинтересовался смотритель.
— А вниз[39], в Норвегу, — отвечал Герасимов. — Зерновой товар у нас, рожь.
Он достал из-за пазухи бумаги, протянул офицеру и таможеннику. Те принялись внимательно изучать документы — корабельные, грузовые, пошлинные…
— К какому городу рожь-то? — поинтересовался смотритель.
— А к Тромсу, — ответил кормщик.
Досматривать трюм таможенник не стал. Будучи по долгу службы наблюдательным, он заметил на палубе несколько ржаных зернышек, застрявших в пазах. Но документы каждого судна, выходящего с хлебом, должны быть проверены тщательно. Вывоз морем хлебных грузов из России был в те годы запрещен и только в Норвегию был разрешен указом царя. Надзор за выполнением указа был возложен на караульную и таможенную службы.
Убедившись в исправности судовых и грузовых документов, офицер козырнул Герасимову и, подмигнув Климке, полез через борт в лодку, где уже ожидал его смотритель.
Митрофан выбрал из-за борта лесенку и пошел в поварню будить народ — подымать якорь, парус ставить.
Шесть дней бежал «Евлус» Белым морем. Немало судов встречалось на пути: и шхуны, и яхты, и лодьи, и гукары, и раньшины[40]. Одни торопились с промыслов в Архангельск, другие бежали к Соловкам или к Карельскому берегу.
У мыса Коровий Нос завидел Герасимов лодью встречную, судя по окраске, — кольскую. Подвернул к ней, сбросил парус. Подал знак на повстречание. То же сделали и на встречном судне.
Лодьи сблизились. Герасимов вгляделся, узнал знакомого кормщика Елисея Семенова.
— Откудова да куды бежите? — крикнул Герасимов.
— А от Колы на Керетски варницы[41], — донеслось со встречного судна.
— Како там, в Коле-то?
— Да слава богу, живы…
— Наших-то видал ли?
— Как не видать! Все по-здоровому. А вы-то аль не домой? — полюбопытствовал в свою очередь Елисей.
— Не, в Норвегу мы прямехонько, зерно везем.
На встречной лодье помолчали.
— Боязко топере бегать туда-то, — отозвался наконец Семенов.
— Дак што ж, на всяку-то беду страху не напасешься…
— Оно так, — согласился Елисей. — Гаврила Епифанов, слышь, с Груманту прибег. Сказывал, тамотко две наших лодьи пожгли пушками незнамо кто с большого корабля.
Теперь помолчал Герасимов, обдумывая услышанное.
— Из Норвеги в Колу были ли ноне кормщики? — спросил он наконец.
— Не, никого.
— Ну, бывайте покудова! Сохранного плавания!
— Храни вас бог!
Лодьи разошлись.
И снова с волны на волну переваливается «Евлус», гонит его вперед свежий ветер.
Весть о том, что никто из норвежских шкиперов не приводил нынче в Колу ни одного судна, указывала — плавание у соседних берегов и впрямь небезопасно.
Герасимов с подкормщиком стали совет держать, каким путем дальше идти. Поставив к правилу Игнатия, они спустились в казенку. Кормщик сел за стол, Иван примостился на сундуке.
— Из двух путей, вишь, нам выбор, — говорил кормщик. — Алибо о самой берег, алибо голомянее[42], так, штоб берег едва примечать. Ежели бережняе[43] — в губу какую ускочить мочно от погони, а и там догонять учнут — в сопках укроемся. Да ты сам погорелец, лучше мово про то ведаешь.
Да, Иван помнил то плавание прошлым летом. Пять лодей с хлебом шли из Архангельска в Колу. Встретив два английских военных корабля, кормщики повернули в ближайшее укрытие — в Териберскую бухту. Англичане бросились в погоню. Лодьи успели укрыться в реке, но дальше устья — мелко, не пройти. С кораблей спустили вельботы с вооруженным десантом. Пришлось мореходам поджечь свои суда, чтоб не достались врагам, а самим укрыться в сопках.
— Жалко лодью, — промолвил Васильев, то ли вспоминая прошлое лето, то ли думая о «Евлусе».
— Ежели в голомяни сустренем аглицких воров, — продолжал он, — дай бог ветер, убежим куда подале, ажник в лед уйти можно. Оне далеко гониться не станут.
— Быват, твоя правда, Ваня, — задумчиво произнес Герасимов. — А ну, у мужиков спытаем, каков их сказ.
Мужики осторожничали и больше склонялись к прибрежному плаванию. Но потом, рассудив, что вдали от берегов вероятность встречи с врагом меньше, порешили единогласно плыть голоменем.
Когда лодья вышла к Святому Носу, Герасимов достал из сундука свой мореходный уставец в переплете из тюленьей кожи, перешедший к нему от деда и отца. Полистал его и начал читать, шевеля губами: «От Святого Носа до Клетного: в запад. От Святого до Корабельного: меж запад побережник…»
Эти курсы Матвей знал наизусть. А вот и нужное: «От Святого прямо к Варгаеву[44] леве побережника на стрик[45]».
Спрятав уставец, Матвей вышел наверх, установил маточку — компас поморский — на курс, велел Ивану, стоявшему у правила, держать «леве побережника на стрик».
Вскоре бурые сопки Мурманского берега стали отходить влево, а к исходу дня они были уже далеко и выглядели узкой дымчато-синей полоской на границе воды и неба.
Отведя обед, Климка на палубе чистил котел.