Шла третья неделя плавания. По расчетам Матвея, лодья должна была находиться где-то у Мурманского Носа, как поморы называли Нордкап. Не так далеко уж и до Тромсё. Но с утра судно попало в туманную полосу безветрия и уже полдня дрейфовало с безнадежно обвисшим серым полотнищем паруса, едва покачиваясь на пологой зыби.
Ефрем и Липат возле мачты смазывали блоки звериным салом и изредка поглядывали по сторонам. Ефрем напевал вполголоса бесхитростную песенку:
Климка уже слышал от Ефрема эту песню, которую тот выучил когда-то на промысле у беломорских зверобоев. Печальный напев песни заставил мальчика вспомнить отца и мать, вечных работников. Два года назад всей семьей нанялись они на промыслы в становище Гаврилово. Он был зуйком-наживщиком на тресковом лове. Отец с матерью с утра по хорошей погоде вышли на шняке в море ярусы ставить. К полудню внезапно начал подниматься ветер. Все успели вернуться, кроме его родителей. Видно, далеко заплыли, отыскивая рыбу. Всю ночь и следующий день провел Климка на берегу, вглядываясь в море. Так и не дождался родителей. Добрые люди пристроили сироту на лодью, где кормщик положил ему небольшую плату. Надо было отрабатывать долг за погибшую шняку.
Горячо стало глазам. Климка спохватился, поморгал усиленно, чтобы не дать воли слезам, еще скорее принялся шоркать котел песком с золою. Дочистив, он взял парусиновое ведерко на длинной веревке, подошел к борту, чтобы зачерпнуть воды. Поднял голову зуек и замер с ведерком в руке. Слева по борту виднелся размытый в тумане большой трехмачтовый корабль, судя по всему, иноземный.
— Ефрем, — почти шепотом позвал мальчик.
— Чего тебе? — обернулся тот.
Климка указал рукой влево. Ефрем с Липатом повернули головы и замерли. Очнувшись, Ефрем бросился в казенку, а Липат — в поварню.
На палубу быстро вышел, на ходу надевая полукафтан, Герасимов. Из поварни вылезали, сонно щурясь, мужики. Все столпились у левого борта.
— Аглицкий… фрегат, — сказал негромко Матвей. Глянул на флюгарку — мочало едва пошевеливалось. Неизвестный корабль медленно двигался мимо, увлекаемый движением верхних слоев воздуха на уровне бом-брамселей[46].
— Быват, не заметют, — пробасил Липат.
На лодье напряженно вглядывались в приближающийся корабль. И каждый, как Липат, надеялся: а вдруг «Евлус» с корабля не заметят.
Но корабль вдруг начал уваливать вправо, разворачиваться в сторону «Евлуса». Медленно он приближался к лодье.
— Возьмут, аки курчат, голыми руками, — простонал в отчаянии Митрофан. — Счас моржовку[47] б какую хотя…
— Каку те моржовку, дурень, — покачал головой Игнатий Крюков. — Супротив-то антиллерии!
— Кобыла с волком тягалась — один хвост да грива осталась, — вздохнул Кузьма Зеленцов.
— Не робей, мужички, — сказал твердо Герасимов, не отрывая глаз от корабля. — Што ни случится, а не робей.
На палубе фрегата уже видны были люди. Синие куртки с блестящими пуговицами, треуголки, ружья торчат стволами вверх. Открыты орудийные порты[48]. Кажется, англичане не скрывали своих намерений.
Несколько матросов полезли по вантам наверх. Немного не дойдя до лодьи, фрегат сбросил паруса и теперь едва заметно двигался по инерции. На бизань-мачте виднелся британский флаг. Люди на фрегате с любопытством разглядывали лодью.
На кормовом мостике фрегата, у поручней, стояли несколько офицеров в высоких ботфортах, при шпагах. Один из них разглядывал «Евлус» в подзорную трубу, хотя и без увеличительных стекол было видно с корабля на корабль все, вплоть до пуговиц. Офицер убрал от глаз трубу, приставил к губам надраенный до блеска рупор, и на «Евлусе» услышали грозный окрик:
— Russian vessel! Strike the colors![49]
— Выкуси! Раскаркался… — вполголоса выругался Герасимов.
— Чего оне, Матвей? — спросил с тревогой Васильев.
— Флаг им наш, расейский, вишь, не приглянулся, — возмущенно сказал Герасимов, немного понимающий по-английски. Когда-то в юности он почти полгода работал по плотницкому делу у английского шкипера, зимовавшего в Коле на поврежденном корабле.
С фрегата громко повторили команду. На лодье никто не двинулся с места.
Грохнула пушка. Мужики от неожиданности вздрогнули. Один из лацпортов окутался голубым дымком, над лодьей просвистело, и саженях в ста взметнулся вверх столб воды.
— Стращает, леший его задави, — проговорил Матвей.
Он глянул наверх. Трехцветный морской российский флаг был на месте.
С фрегата вновь повторили команду спустить флаг.
— Прикидывайсь, будто не разумеем, — сказал мужикам, не оборачиваясь, Герасимов.