— Подожди, Юуки. Теперь… у меня просьба. Она покажется странной, особенно после всех этих наших рассуждений… Но все-таки выслушай. Есть один человек. У него, видимо, смысл, в чем-то похожий на мой… Смешно. Ну, скажем, так: он хочет работать в клинике. Пусть он якобы будет тебе знаком. Больше того — именно ты его и рекомендовала. Так я скажу Чан Ванли. Иначе кандидатура вызовет сомнения, ты ведь знаешь — шеф подозрителен, а тут…
— Все же я выше тебя. Ты до сих пор с этими червями в куче дерьма.
— У каждого своя дорога, Юуки.
— По-моему, твоя дорога… лабиринт. И ты в нем как муравей. Сплошные тупики.
— А у тебя? Какая у тебя дорога?
— Эскалатор. Как в метро. И… надеюсь, он движется вверх, к свету. А может, к какому-нибудь поезду… Ну, пока!
…И все же она была добра, благородна, умна и несчастна. И любила меня. Пусть недолго. Пусть миг. Но любила. А я ее — нет. Прости, Юуки. Прости за то, что эта встреча была тебе нужна, а мне…
Дымная голубизна просветов в веере налезающих друг на друга лощеных башен была небом, и где-то в ней яростно и невидимо катился клубок солнца, и прощальная тайна его падения за горизонт ровной янтарной тенью застилала город с цветастым однообразием человеческого муравейника, встревоженного наступающим мраком, бестолково ожившего перед ним и ощутившего в этот час заката досаду привычной потери, смутную неотвратимость конца всего.
И я был тоже причастен к тому, что происходило с миром, и тоже утрачивал день, и время постепенно убивало и обкрадывало меня. Меркли мельтешащие краски толпы; ее одежды, волосы, браслеты, лица текли, то исчезая, то воскрешаясь в свете витрин, рекламных иероглифов и лавочных лампад.
Многоголосая неразбериха запруженного машинами, велосипедами, моторикшами пространства, бензиновый угар, запах цветочных гирлянд, жареного арахиса и рыбы — все это на мгновение заполонило «Тоету» и тут же оборвалось масляным щелчком дверцы.
Теперь слева от меня сидел человек. Тридцати лет, худощавый; небольшого роста, внешне — образчик примерного служащего солидной фирмы, кропотливого созидателя жалкой карьеры. Вежливое, равнодушное лицо, напомаженные волосы, ухоженные ногти, серый костюм, лакированные башмаки — все будто только из магазина.
— Мистер Робинс сказал, что…
— Да, я ждал вас.
Неба не было. Кишение толпы. Капоты и багажники. Фары. Призраки за зеркальной чернотой ветровых стекол.
— Мое имя — Тун. — У него был монотонный голос робота.
— Путь из Тибета на север очень сложен, — сказал я неожиданно с чувством. — Очень!
— Я прошел необходимый курс, изучал карты… — Он коснулся подрагивающей щеки. — Так что это как раз… не проблема.
— Хорошо, я представлю вас главе братства как полезного мне человека, но — при условии, конечно, медицинского образования…
— Я — анестезиолог. Гомеопатию тоже знаю, но так… на уровне… Ну, невысоко над уровнем моря…
Эта его попытка привнести юмор мне понравилась.
И тут узнался магазинчик, где покупал вместе с Элви кольцо ей. Золотое колечко с кружком из вкраплений бирюзы и таким же бирюзовым крестиком внутри круга. Старый, добрый символ… Это был ее камень, бирюза. Кольцо мне вернули. Тогда, в больнице… Зайти в магазин? Просто так…
— А в Тибете у вас… плантация какая-нибудь?
— Вот что. Моя бывшая жена… Юуки… она японка… Тоже врач. Нас познакомила она, ясно? Ну, а вы в трудном положении, без работы…
Я сбился со слов. Падающей стеной обрушилась реальность происходящего; человек рядом теперь не канет в безликость толпы, как случайный прохожий; только что он как бы родился вновь в том мире, что единственно мой, и чем-то уже непоправимо изменил его. Он пришел сюда по чужому расчету, и расчет этот я должен воплотить в то, что составит мою и его жизнь. И любая ошибка гибельна.
Сейчас моя мечта — это утро одного из тех незаметных, счастливых будней прошлого, когда сидишь в плетеном соломенном креслице на газоне, голой стопой разглаживая завитки травы, и видишь, как голубизна бассейна наполняется солнцем, становясь живой, как пробуждаются цветы, и соки земли текут по стеблям, свершая таинство своего превращения в цвет лепестка, в аромат пыльцы, и жизнь малого и большого так непостижима и прекрасна, и нет смысла выше, чем упоение ее созерцанием. Проклятье! — зачем он явился ко мне, этот человек?! Он способен сломать все!
— Но еда? Снаряжение? — спрашиваю я с испугом. — У вас же будет огромный рюкзак. Возникнут вопросы. Затем — вы исчезаете. Как… все это решить?
— Простите, мистер Тао, но точно такие вопросы я хотел бы задать… вам.
— Вот я и предугадываю их, — переигрываю я конфуз. — Чтобы вы уяснили, насколько все будет непросто.
Он, сбитый с толку, кивает.
Мне ясно, что ни идей, ни какой-либо помощи ждать от него не приходится. Разве сочувствия… Но оно неуместно. Он исполнитель, слуга приказа. Последнее звено цепи. Но и самое главное, потому как цепь замкнута, в чем и суть ее. Итак, вопрос вопросов: что делать?