Невольно представляется самолет, ищущий утерянный курс в ночи. Одинокая борьба летчика в стеклянном колпаке над грохочущей бездной и безмятежность спящих пассажиров в тихом уюте салона. У них та же конечная цель, что и у летчика.
— Завтра вы пойдете в порт, — слова опережают мысли, — и найметесь докером. И будете жить не в отеле, а в бараке. И одеваться так, как одеваются докеры, и есть то, что едят они. Только тогда я смогу рекомендовать вас шефу как толкового отчаявшегося парня, готового стать верным и благодарным к тем, кто поможет ему. Дать вам работу в клинике я, скажем, покуда колеблюсь, но в качестве сортировщика трав и лаборанта вы бы мне подошли. Так что идите в порт.
Определить его реакцию как восторг я бы не рискнул.
— Далее. В братстве вам придется принять обряд посвящения. И главное в вашей готовности к ритуалу — простота, заискивание и уничижение себя. Вы — голодная собака, выклянчивающая кость. На сей день подобные черты в вашем облике и в манерах отсутствуют напрочь, однако, полагаю, работа в порту исправит положение… А сейчас с точки зрения моего шефа вы смотритесь просто-таки подозрительно. Человек из полиции. Этакий молоденький, хваткий инспектор. Простите… В общем, внешность — это тоже… А интеллект — пусть! Но погибший, утраченный, оставшийся лишь в той льстивой, уже наносной обходительности, что преследует понятную всем цель — понравиться и быть допущенным к столу… Только учтите: подонки умны. Надо сыграть точно.
— Значит… докер, — роняет он озадаченно.
В эти секунды он — наедине с собой, без маски, и я постигаю его — чужого среди чужих; решающего кем-то заданную задачу, в чьем условии его смысл и судьба. Часть задачи, только что — небрежно, экспромтом, составил я, распорядившись и частью чужой жизни.
Шум толпы, будто ожило немое кино ее течи, и снова щелчок замка… Фирма «Тоета» гарантирует прекрасную звукоизоляцию. Звукоизоляция, вероятно, прекрасная вещь. Необходимая.
Мне думается, всех, идущих в колее жизни, удерживает в ней вера. Вера в тех, кто вокруг тебя, вера в людей. Она всегда омрачена сомнением, но она остается верой, потому что кто-то извечно сильнее, кто-то умнее, кто-то убедительнее… Вначале человек верит родителям — они его боги; затем — кумирам или старшим по положению и званию; после — мудрецам… Кто-то верит в бога, но бог не определяет жизнь, он определяет нравственность, реченную через священные книги, написанные людьми, а те же жрецы пытаются верить другим жрецам… И вот — кому же верить? Кто подскажет, как правильно, и кто будет истинен? Наверное, тот, кому уже не во что верить и кто не хочет верить ни во что. Но кто это? Бог? Тогда как мне нужна встреча с богом! Естественно, здесь, на Земле. Но не будет ее. Потому что, кому объяснится все, тому уже не надо жизни. Неужели познание высшего смысла обращает все в бессмыслицу? Тогда Юуки права. Но ей я не верю.
Выслушав мое ходатайство относительно нового лаборанта, Чан Ванли процедил:
— С какой стати? Таких в порту… их тысячи.
Я горячо уверил, что из тысяч необходим именно этот.
— Если он окажется… предателем, вы поплатитесь наравне, — заявил глава братства замогильным голосом. — Завтра в семь — ритуал. Для вас обоих. Да-а! Его зарплата — ваша проблема.
Пятясь задом, я вышел, благодаря.
А вечером следующего дня сидел в подвале виллы, куда был доставлен с завязанными глазами и Тун.
Три старших брата в черных кимоно, расшитых серебряными драконами и тиграми, по очереди взывали к нам, коленопреклоненным. Я был обращен в надлежащую веру и отполз в угол, наблюдая, как заклинают моего протеже.
— Если сердце твое дрогнет и ты отступишь, смерть твоя будет мучительной, и лучше, если бы ты был сварен в нечистотах, — вперившись взглядом в серый комок распластанного человека, провозглашал Чан Ванли.
— Если корысть овладела тобой и ты украл деньги братьев твоих, лучше бы, если б ты был сожран акулами, — подпевал второй старший брат.
Третий старший брат после каждой фразы бил плашмя красивым декоративным мечом Туна по голове.
Удивительная эта пошлость театральных балахонов, напудренных лиц, игрушечного клинка была парадоксальна своим несоответствием с сущностью кривлявшихся здесь людей — расчетливых, умных, повелевающих сотнями им же подобных слуг, что тоже, наверняка, недоумевали над дичью таких вот обрядов — бессмысленных спектаклей, где зрители — сами актеры. А может, действо необходимо как метод оглупления глупостью? Или — как некая материализация идеологии? И чем нелепее действо и уродливее материализация, тем нагляднее утверждение идеологии? Наверное, так, если задуматься о сектантстве вообще.
У Туна были ошарашенные, но покорные глаза. Звучала присяга, лилась кровь на жертвенник и в кубок, скрепляя клятву новенького с заветами хозяев его, а я, глядя в сумрак бетонного душного подвала, вспоминал ту страну, откуда прибыл Тун. Как же ему должно быть странно здесь, как инопланетянину…