— Вот это мне подходит, — сказала Бэт. — Я думаю, мне понравится быть казачкой. А нельзя ли, пока нет мужа, начать с тебя?
— Не надо спешить. Только ты ему сразу же объясни, что если бьешь — значит любишь!
— Пол, ну можно я на тебе порепетирую для начала? Может, что не так сделаю, ты поправишь. Пол, иди сюда!
Белов разделся и прямо с берега прыгнул в воду. Он хотел сделать это на манер пловцов — выгнувшись, чтобы не уходить глубоко под воду, тем более что у берега было совсем мелко, — но оступился и шлепнулся животом, подняв вокруг себя гирлянды брызг.
— Браво! — сказала Бэт. — У тебя столько талантов!
На берегу он растер ее махровым полотенцем, поверх платья накинул рубашку, но ее все равно трясло.
— Ты хотела рассказать о Джеффе.
— Он приезжал ко мне в мае.
— В мае? В каком мае? Месяц назад?
— Да.
— Ну и что?
— Ничего. Он плохо выглядел. Я… ну, в общем… Нет, ты не поймешь…
— Ты спала с ним?
— Да… Нет!
— Так да или нет?
— Я потеряла голову. Мне было так жалко его. Он обнимал меня, и мы плакали. Он сказал, что ты не должен обижаться на него.
— Я не обижаюсь на него.
— А на меня?
— И на тебя тоже. Я только не знаю, что лучше: когда тебе говорят правду или когда тебя водят за нос?
— Ты сам спросил меня…
— Извини. Это моя ошибка. Ладно, — сказал он. — Не расстраивайся. Это все чепуха.
— Ты серьезно? — Она отстранилась от него.
— Конечно. Вы обнимались и плакали. Кому что нравится. Одни обнимаются и плачут, другие обнимаются и целуются, третьи…
— Замолчи! — Она рывком поднялась. — Тебе очень хотелось оскорбить меня?
— Очень, — сказал он. — И мне наплевать на подробности.
— В конце концов, я тебе не жена. — Она выдавила из себя улыбку.
— К счастью, — сказал он. — Ты забыла сказать — к счастью.
— Дай мне сигарету. И иди поплавай. Только не утони.
— Постараюсь. — И он поплыл, оставляя за собой бугорки брызг.
Выйдя на берег, он почувствовал, что устал. Бэт протянула ему полотенце, и он долго растирался, отвернувшись от нее.
— Иди сюда. Остыл?
— Остыл.
Она внимательно осмотрела его и дала пощечину. С правой руки. Сильную и звонкую.
— Я вспомнила, что я теперь казачка, — сказала она. — Пойдем домой, милый.
После завтрака, прямо из-под дерева, с которого падали яблоки, Бэт увели на кухню. Взяли под руки с двух сторон и увели. Белов попытался отбить ее у похитителей, но Бэт сказала, что никогда не видела, как пекут такие пироги, и что ей интересно. Он махнул рукой и пошел следом за женщинами.
Десятки непрошеных ассоциаций и представлений осаждали воображение Белова при одном только слове «пирог».
Он всегда считал, что в доме, где пекутся пироги, должны быть непременно лад и покой.
Сама процедура создания пирога — а он видел ее не однажды — завораживала его своей таинственностью, будто он присутствовал при рождении живого существа.
Мясной пирог был цельным, как запаянным, и обмазанным сверху яичным желтком, а сладкий — чаще всего яблочный — украшался финтифлюшками — накатанными из теста же в палец толщиной хворостинками, по которым потом гуляла вилка, делая на них узоры, похожие на вышивку.
А пекла их бабуся часто, называя всегда «колотухами» или «неудаками». «Опять колотуха вышла», — говорила она, поджимая губы и качая головой. О «неудаках» она сообщала немного радостней. И было это не кокетством пусть старой, но женщины же, а неуспокоенностью мастерицы, которая всегда судит себя своей особой строгостью.
Он вошел в кухню, задев головой притолоку, чертыхнулся сначала от ушиба, а потом рассмеялся. Бэт, закатав рукава клетчатой рубашки и надев передник, месила тесто…
— Чего тебе? — спросила мать.
— Да к кухарке я к вашей… к Лизавете… — сказал Белов. — Ухажер я ейный.
— Иди вон в саду поваляйся. Без тебя тут жара несусветная.
— Пол, ты видишь, чем я занимаюсь? — Бэт повернулась к нему, улыбаясь.
— Вижу, мисс Хейзлвуд. Я уполномоченный регионального профсоюза рабочих пищевой промышленности. У вас есть претензии к хозяевам?
— Никаких, сэр! Они добры и предупредительны. Вы не хотели бы попробовать наш пирог? Он скоро будет готов.
— Ну, если вы так настаиваете, то я, пожалуй, останусь.
— Чего ты к ней пристал? — сказала мать.
— Она меня пирог есть пригласила.
— Еще ни коня, ни воза… Иди яблок набери!
Он вернулся с яблоками и услышал голос, вещавший нараспев и без перерыва: «…и вот он обнял ее и гутарит — поедем ко мне, девонька, на Тихий Дон, у меня там две лавки и три кабака, а привез ее да сажает на лавку — вот, гутарит, одна, а вон другая, а вон три кабака растуть — чуешь, какой я богатый!»
— Это вы про меня тут? — спросил он, выкладывая яблоки.
— Не, — сказала мать. — У тебя и лавки-то нет. Ты еще богаче…
Ему только и оставалось, что молча согласиться.
С пирогом возились еще долго. Бэт перемазалась в муке, лицо ее покрылось испариной — и от духоты, и от напряжения, — вид она имела совершенно не американский. Голову ей повязали ситцевым платком в синий горошек, и называть ее Бэт было теперь как-то смешно — у нее и лицо-то переменилось, стало проще, но веселее.
Белов лишь потом сообразил, что любуется ею, а поначалу думал — просто разглядывает.