И кухарки его рядом с ней помолодели. И ведь ничего — управлялись без переводчика. Великое дело — этот пирог…
Он уложил ее отдыхать после такого «смертельного трюка», а сам вышел во двор.
— Умаялась, бедная, — сокрушалась бабуся. — А хваткая она. Раз тока проведешь — и она следом. Ты че же с ней — решил уже?
— Не знаю. Тут так просто не решишь. Тут черт ногу сломит.
— И в кого же ты такой непутевый? — сказала мать. — И девке голову задурил, и сам как чумной ходишь. Тут со своими-то…
— А какие тут свои-чужие? Они все наши.
— Ваши, — вздохнула мать. — У них там и машины, и чего тока нет.
— Меня там нет, — сказал Белов.
— Ну, ты клад известный. Во всем Советском Союзе такого не найдешь. Бахвальством-то в папашу своего пошел…
— Ну, правильно! Скажи еще…
— Ну, будя вам пререкаться-то! — вмешалась бабуся. — Он и без нас грамотный.
— Ну все, — засмеялся через силу Белов, — сдаюсь. Пойду Лизавету проведаю.
Бэт расчесывала волосы, стоя у зеркала, которое занимало полстены.
— А меня сейчас воспитывали, — похвастался он.
— По-моему, вам это нравится, — сказала Бэт, прилаживая к волосам заколку. — Я имею в виду — вам, мужчинам.
— Да и вам тоже, не так ли? Я имею в виду — воспитывать нас.
— Пол, а что они говорили?
— Они говорили, что я тебе заморочил голову.
— Это так.
— И что ты хорошая, а я не очень.
— Это тоже правильно.
— И мне стало обидно, что все вокруг хорошие, а я не очень. Слова ласкового не слышу ни от кого.
— Иди ко мне, мой несчастненький! Иди. Я тебя пожалею! — Она обняла его и почему-то снизила голос до шепота. — Если бы ты не был таким самоуверенным, я бы любила тебя еще сильней. Я даже хочу, чтобы тебе было плохо.
— Спасибо. Это еще зачем?
— А чтобы одна я могла сделать тебе хорошо.
— Говори тише, нас могут подслушать.
— Да ну тебя! — Она оттолкнула его. — С тобой вечно чувствуешь себя дурой.
Пирог ели под деревом, с которого падали яблоки. Очень умный человек сделал бы за полчаса десяток-другой открытий, но Белова хватило лишь на одно — пирог Бэт был «не хуже» бабусиного. Может быть, не такой тонкокорый, но придраться легко к чему угодно — было бы желание. Даже сама мастерица с пятидесятилетним стажем еще и не откусила, а лишь понюхав ромбом порезанный кусок, сказала, по привычке поджав губы: «Ну! Куды там моим колотухам…»
Бэт, как и положено в таких случаях, смущенно улыбалась. Во всяком успешном деле это, пожалуй, самое трудное — научиться смущенно улыбаться.
— Приедешь домой — испеки такой пирожок для мистера Хейзлвуда с Джорджем, — посоветовал он ей. — И маме отнеси.
Последние слова ему не следовало бы говорить — он понял это сразу. Бэт потускнела, и улыбка у нее теперь стала вымученной, как у человека, который скрывает за ней какое-то горе.
— Как, кстати, она? — спросил он.
— Лучше, — сказала Бэт. — Уже не кусается…
Для того чтобы распознать напряженность в разговоре, необязательно знать иностранный язык. Двое молча поднялись и пошли разными путями: одна — на кухню, другой — в дом.
— Извини, — сказала Бэт. — Я не сдержалась. Папа приводил мисс Райдерс, и я весь вечер ухаживала за ними и смеялась вместе с ними. Мне хорошо здесь, Пол.
— А я боялся, что тебе будет одиноко и скучно. Здесь ведь нет никаких развлечений.
— Ты действительно об этом думал? Что мне будет не хватать развлечений?
— Да.
— Здесь все есть, что мне нужно: тишина, покой. И ты.
— Бэт, — сказал он. — Это глупо говорить за столом. — Он повертел в руках кусок пирога, потом рывком поднялся и встал перед ней на колени. — Я прошу тебя стать моей женой.
Она смотрела на него, как на ребенка, — ласково и умиленно, перебирая пальцами его волосы.
— Как в старых фильмах, Пол, — сказала она. — Как в старых фильмах. Сейчас это делается, наверное, не так, но я очень люблю старые фильмы, Пол. Я их просто обожаю…
Если бы сад превратился вдруг в сцену, то зрителей было бы немного — всего двое.
В последующие дни Бэт совершенно преобразилась. То есть она и раньше не выглядела особо скованной, даже принимая во внимание непривычную обстановку, но теперь она как бы скинула с себя невидимый груз, который мешал ей выпрямиться.
Она громче всех смеялась, танцевала и кокетничала с Васюниным племянником; подоткнув подол у старого материнского платья, мыла пол в доме; чистила рыбу и радостно трясла порезанным пальцем; целовала невпопад и мать и бабусю, заставляя их лишний раз всплакнуть; запомнила несколько русских слов и часто повторяла их — все не к месту.
Ей понравился сарай с охапкой старого, потерявшего свой дурманящий запах сена, и каждый вечер она писала записки, передавая их Белову через бабусю: «Вам не хочется пожевать сегодня травки, mister Horse»[8], или: «За вами должок, мой милый дружок!»
К прощальному ужину бабуся открыла сундук и, подперев крышку источенной древесными червями рогатиной, стала извлекать из него свое добро.
Бэт перемерила все кофточки и юбки, присмотрела лакированные туфли и, надев их, не захотела снимать.
Из сундука шел какой-то особый дух: будто не нафталином была пересыпана одежда, а временем.