«Сцена 1. 1846 год. Нижний Манхэттен. Дом священника Валона по кличке Святоша. Лицо Святоши крупным планом. Он бреется опасной бритвой. Сзади подходит его сын, на вид лет двенадцати, зовут Амстердам. Порез на лице Святоши. Он отдаёт бритву сыну, тот вытирает лезвие о штанину. Святоша говорит: „Нет, сынок, никогда этого не делай. Кровь всё равно остаётся на лезвии“. Приподнимает его за подбородок пальцами: „Когда-нибудь ты это поймёшь“. Складывает бритву, убирает её в чехол и отдаёт сыну.
Голос за кадром: „Кое-что из той жизни я смутно помню…“».
Недаром я не один десяток раз смотрел «Банды Нью-Йорка», ставшие одним из самых любимых моих фильмов. Не знаю, почему именно на нём я так зациклился. Придёшь, бывало, с работы измотанный, сядешь со стаканом кофе и бутербродами перед «плазмой», врубишь кино — и забываешь обо всём на свете. Это, наверное, и есть эффект полного погружения даже без всяких 3D-очков. Два с половиной часа сопереживания героям, и при этом картина мне не надоедала, а, напротив, стала для меня чем-то вроде наркотика, я готов был смотреть её снова и снова.
Неудивительно, что я едва ли не дословно мог пересказать монологи и диалоги героев, не говоря уже о сюжете. И вот наконец решил, что пора самому попробовать себя в роли сценариста. Как их пишут, эти сценарии, я примерно представлял, всё ж таки уже довелось поработать с ребятами из Голливуда. Вот и решил между делом, от руки, коротая вечера дома, кропать сценарий к фильму с оригинальным названием — «Банды Нью-Йорка».
Между тем в местной прессе вовсю обсуждалось второе за последнее время убийство итальянского мафиози. Журналисты дружно сходились во мнении, что это — результат начавшихся в гангстерской среде разборок, и пора бы наконец властям принять меры, чтобы итальянский междусобойчик не затронул простых граждан. Снова мелькали интервью с Томасом Дьюи, тот клялся приструнить зарвавшихся бандитов и прозрачно намекал, что, если бы его выбрали губернатором штата Нью-Йорк, он имел бы куда больше полномочий для борьбы с могущественными криминальными кланами.
Что касается Джо, то дела у него складывались очень даже неплохо. Не знаю уж, сыграла роль моя протекция вкупе с уроками актёрского мастерства либо у индейца не было на кастинге сильных конкурентов, но его таки взяли на главную роль картины с рабочим названием «Месть Кочиса». Хотелось верить, что это только начало, и ради того, чтобы он мог полностью посвятить свою жизнь кинематографу, я уговорил его уволиться из почтальонов. Для Джо это решение далось с трудом, тем более ему было трудно расставаться с семьёй на такой долгий срок, но я клятвенно пообещал приглядеть за его скво и детишками. Своё обещание я выполнял, раз в неделю заглядывая к семейству, естественно, не без подарков. От материальной поддержки Амитола отказывалась, мотивируя это тем, что деньги муж перед отъездом оставил и их пока хватало.
Что касается «Русского клуба», то выкупать судно пришлось у муниципалитета за символические пятьсот долларов. По-моему, это даже дешевле, чем сдать теплоход на металлолом. С другой стороны, утилизация вышедших из обоймы кораблей требует немалых вложений, неудивительно, что городским властям, в ведение которых перешли суда после списания из торгового, пассажирского или военного флота, выгодно ничего не делать, надеясь, что ржавчина сама рано или поздно закончит начатое.
Бумаги с помощью Фунтикова были оформлены на Вержбовского, теперь он являлся владельцем «Орфея» — он же «Русский клуб». Название мы решили не менять, прежнее звучало вполне романтично и в то же время нейтрально.
Вся наша доля с выручки от казино и борделя шла сейчас на восстановление теплохода. В ноябре ремонт был закончен. Борта окрасились в нежно-бежевый цвет, надпись «Орфей» выделялась ярко-красным, а палуба получила свежие заплатки. Палубные надстройки тоже потребовали серьёзного вмешательства. И вот наконец настал черёд оформления внутренних помещений. Тут мы прибегли к помощи известного в Нью-Йорке интерьерного дизайнера, который, выяснив, какой суммой мы располагаем, тут же развил бурную деятельность.
В разгар обустройства «Орфея» в моём номере «Грэмерси-Парк» раздался звонок от Адама Миллера. Пресс-секретарь Уорнера приглашал в Лос-Анджелес на закрытую премьеру фильма «Красотка» — первой ленты, снятой по моему сюжету и готовой выйти в прокат.
