Но, похоже, семья Лю проклята – всем ее близким суждено умирать.
И так на смену злости пришла тоска. Такая острая, щемящая и безнадежная, что когда Мэйцзюнь оставили в траурном зале прислуживать посмертно госпоже, она зашла внутрь и как побитая собака упала на пол у ног своего почившего хозяина и не вставала больше.
Никто их не навещал в эти дни: слуги дома знали правду о ее смерти и боялись, что госпожа Шусинь вернется переполненным гневом призраком, чтобы отомстить за свои обиды.
И хотя эти суеверия были глупыми и даже злили Мэйцзюнь, все же отчасти она радовалась, что никто их с Шусинь не трогает. Никто не мешал ей предаваться отчаянной и мучительной скорби, в которой даже не было места для жалости к самой себе. Даже наоборот, она видела в этом искупление за то, что бросила тогда свою семью. А ведь могла бы погибнуть вместе с ними, и тогда они навсегда были бы вместе.
Головная боль, однако, усиливалась, становясь невыносимой. Может быть, ей все же не следовало пропускать приемы пищи?
В тишине траурного зала вновь послышались шебуршания. Очень настойчивые, словно неизвестно откуда взявшееся полчище мышей пыталось прорыть себе путь из зала.
Раздался стон.
Мэйцзюнь было перевернулась на другой бок и накрыла голову белой траурной тканью, как резко распахнула глаза. Стон?
Замерев, она прислушалась: звуки доносились от гроба! Госпожа Шусинь вертелась в нем, словно неупокоенный дух. Мэйцзюнь обернулась к почившей и зажала руками рот, хотя крик и без того вышел беззвучным.
Покойная госпожа (Мэйцзюнь своими глазами видела бездыханное тело!) уже перевесилась через стенку гроба.
Неужели она и правда обернулась злым духом, чтобы отомстить?!
Шусинь, словно в подтверждение ее мыслей, вытаращилась прямо на Мэйцзюнь, губы обезобразили ее лицо в злой усмешке. Да в такой, какой никогда не было на лице всегда учтивой госпожи!
Мэйцзюнь прокусила палец до крови в надежде, что сейчас проснется, однако это не сработало. Погибшая хозяйка продолжала карабкаться из гроба, перевешиваясь все больше и больше, пока наконец кулем не упала на пол.
С предсмертным (или послесмертным?) хрипом тело бывшей госпожи неловко поднялось на ноги и уставилось на нее карими глазами.
– Мэйцзю-ю-юнь, – завыло оно потусторонним голосом. – Среди всех мертвых я так рада видеть именно тебя. Чжунъянь здесь?
Мэйцзюнь немного подумала, взвесила все шансы и упала в обморок.
Резкий вдох разорвал легкие, словно опаляя грудь огнем, боль отдалась во всем теле и за долю секунды стала такой невыносимой, что Чживэй закричала. Вместо крика у нее, правда, получился лишь позорный булькающий стон. Еще не придя в себя, однако будучи жадной до любого движения, она усилием воли подняла руки – мышцы казались вялыми, как желе – нащупала некий бортик и крепко его сжала, поднимая следом все тело. Приняв сидячее положение, она почувствовала подкатывающую к горлу тошноту. Голова закружилась, а запах ароматных палочек и масел так стремительно наполнил ноздри, что она поперхнулась. Почувствовав во рту какой-то инородный предмет, она его сплюнула, заливая подбородок слюной.
В глазах все расплывалось, но Чживэй поняла, что лежит в некоем углублении. Находиться в нем и дальше было невыносимо, как будто он был причиной ее плохого самочувствия. Хотелось выбраться незамедлительно, пусть даже она не до конца понимала, где находится и куда ей нужно.
Ухватившись за левый порожек, Чживэй перевалилась через него. Силы в этот момент окончательно покинули ее, рука задрожала, подломилась, и Чживэй шлепнулась ребрами на край. Дыхание опять перехватило, и у нее вырвался мучительный полустон-полумычание. Переждав, пока боль утихнет, Чживэй вновь поползла вперед, пока тело не перевесило, и она не свалилась вниз, ударившись локтем о пол.
Взгляд отказывался проясняться и фокусироваться, все вокруг было смазанным.
Даже девушка, что сидела перед Чживэй, зажав рот, не имела четких очертаний. Шум в голове и бледные пятна, прыгающие перед глазами, не помешали узнать ее. Лицо, которое жило в сердце болезненным шипом: ее первая неудача, ее сожаления и ее слезы.
Лю Мэйцзюнь. Дорогая сестрица ждала ее на том свете!
– Мэйцзюнь, – прохрипела она, протягивая руки для объятий. Их, впрочем, не последовало, потому что сестра завалилась в обморок.
Осматривая бездыханное тело (не иначе как от радости, Мэйцзюнь всегда была впечатлительной), Чживэй подумала о несправедливости того, что даже после смерти она ощущает боль во всем теле. Или это наказание за ее злодеяния?
История Лин Юн в империи Чжао началась с момента, когда она проснулась в теле Лю Чживэй.
Тогда она узнала, что империя Чжао делится на три фракции: светлых, темных и людей. Светлые, голубоглазые и беловолосые, с семьей Чжао во главе правили страной; люди подчинялись законам светлых, но жили и по собственному уму тоже; темные, красноглазые, подвергались гонениям и издевательствам.
