– Господь сотворил человека по образу и подобию своему, и если кто-то, как эти, – Мишка указал на покойников, – предаются Врагу рода человеческого, то утрачивают, рано или поздно, подобие Божье. Однако Святой Матери нашей Православной церкви известен способ открыть их истинное обличье…
Взгляды слушателей вдруг переместились куда-то Мишке за спину, он понял, что из церкви вышел отец Михаил, и умолк. Монах был строг и сосредоточен, шествовал уверенно, но не смог заставить себя взглянуть на «демонов», даже подойдя вплотную к носилкам, на которых те лежали. Возведя очи горе, отец Михаил начал громко и торжественно:
– Многомилостиве, нетленне, нескверне, безгрешне Господи, очисти…
Толпа любопытных напряглась, кто-то начал креститься, большинство же стояло, что называется, разинув рот, ожидая дальнейших событий. Мишка тихонько отошел к носилкам и внимательно следил за отцом Михаилом – должен же он, рано или поздно, опустить глаза и увидеть «демонов» при дневном свете.
– …и яви мя нескверна, Владыко, за благость Христа Твоего, и освяти мя нашествием Пресвятаго Твоего Духа…
Отец Михаил макнул кропило в сосуд со святой водой.
– …яко да возбнув от мглы нечистых привидений диавольских, и всякия скверны…
Голос священника прервался, рука с кропилом замерла неподвижно – он все-таки опустил глаза и увидел. Увидел и понял! Понял и впал в ступор.
Мишка набрал в грудь воздуха, повернулся к толпе зрителей и возопил:
– Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас!
Одновременно с последними словами он сделал дирижерский жест в сторону собравшихся. Если не все, то большинство знали, что произнесенные Мишкой слова положено повторять трижды, и нестройно затянули:
– Святый Боже, Святый крепкий…
Прикрываясь шумом их голосов, Мишка шепотом затараторил:
– Кропи, отче! Кропи, кропи… Да кропи же, отче!
Отец Михаил, наконец-то найдя в себе силы пошевелиться, накрест махнул кропилом, попав брызгами не столько на покойников, сколько на Мишку. Зрители как раз закончили «Троесвятое» и теперь осеняли себя крестом, кланяясь в пояс.
Момент был самый подходящий, и Мишка рванул с голов покойников капюшоны. Один капюшон откинулся легко, другой же, присохший на запекшейся крови, поддался только со второго раза и издал при этом легкий треск. В толпе какая-то баба ахнула:
– Кожу сдирает!
Отец Михаил стоял неподвижно, лицо его было несчастным, а в глазах плескалась вселенская тоска. Приходилось снова брать инициативу на себя.
– Слава Отцу и Сыну… – затянул Мишка, требовательно глядя на монаха. Тот, то ли опомнившись, то ли повинуясь закрепленному многими десятилетиями рефлексу, подхватил:
– …и Святому духу, и ныне и присно, и во веки веков. Аминь.
Потом осенил себя крестным знамением, развернулся и побрел к церкви. И это был уже другой отец Михаил: сгорбленный, повесивший голову, шаркающий ногами, как глубокий старик. Мишка догнал его, подхватил под руку.
Мишка обернулся к толпе любопытствующих односельчан и крикнул, все своим видом показывая, что передает волю отца Михайла:
– Унесите их! Заройте где-нибудь, но не на кладбище!
В толпе началось беспорядочное движение – у каждого нашлись какие-то срочные дела, но разбежаться зрителям не дала неизвестно откуда взявшаяся тетка Алена. Ее могучая фигура и мощный голос сразу же придали броуновскому движению людских фигур некую осмысленную направленность.
