— По-моему, здесь замечательно! На твоем месте я бы в жизни не покинула этой крыши. — Она провела ладонью по перьям. На них блестели капли росы, но под ними шифер был совсем сухим. — Здесь чудесно! Я бы хотела здесь жить. Здесь все волшебно.
Маттео пожал плечами.
— Летом здесь воняет, — сказал он, но на лице у него было то самое выражение, которое мелькало и на лице у Чарльза, когда ему было приятно. — Лучшие перья у чаек — вот, смотри… — Он показал на белые фрагменты полотнища. — Они смазаны жиром, и вода с них скатывается. Но чаек здесь не так уж много, их находишь разве что после шторма. Голубиные тоже ничего, они довольно плотные. Я смазываю их утиным жиром, когда мне удается его достать.
— Но как ты их ловишь?
Маттео серьезно взглянул на нее.
— А ты как думаешь?
— Ловушкой? — Софи понятия не имела, как ловить голубей. Ножом? Руками? Зубами? Она подозревала, что уже ничему не удивится.
— Я тебе покажу. Все равно я сегодня ничего не ел.
Сунув руку в трубу, Маттео вытащил лук. Пошарив под матрасом, он достал связку стрел.
— Стрелы улетают, если их не связать, — пояснил он. — Здесь бывает ветрено.
Он положил стрелу на лук и снова прислушался, как тогда, на веревке. Казалось, Софи для него больше не существовало. Он повернулся к ней спиной. На трубе той крыши, с которой они сюда попали, сидели три голубя. Вдруг Маттео отвел руку назад и выпустил стрелу, которая поразила среднего голубя в шею. Два других тотчас упорхнули, закричав от страха.
— Если есть возможность, всегда целься в среднего голубя, — сказал Маттео, не обращая внимания на выражение лица Софи. — Так шансов попасть в цель больше. И целься против ветра.
Маттео подбежал к краю крыши и присел, чтобы посмотреть вниз. Затем он бросился вперед. Софи наблюдала за ним, уверенная, что он погибнет, но в последнюю минуту он схватился за веревку и перелетел на соседнюю крышу. Подтянувшись, он залез на нее, сунул голубя за пазуху («теперь понятно, откуда у него на рубашке красные пятна», — подумала Софи) и перелетел на веревке обратно по ночному небу. Все это заняло не более двух минут.
Он бросил птицу к ногам Софи.
— Вот так я их и ловлю, — сказал он и вытер окровавленные пальцы о волосы. — Приятного в этом мало.
Софи старалась казаться бесстрастной.
— Могу я помочь тебе его ощипать? — спросила она.
— Non.
— Почему? Я хочу помочь.
— Помочь ты не можешь. Ты можешь только его ощипать. Это тебе не званый ужин.
К счастью, Софи читала, как ощипывают птиц. Начинают обычно с шеи и двигаются к хвосту.
— Я никогда не пробовала голубя, — призналась она и вырвала клок перьев. Кожа птицы была похожа на стариковскую, и Софи старалась не морщиться. — Какой он на вкус? — Она работала быстро.
— Как копченая курица, — ответил Маттео. — Вкуснее и быть не может. Но нам не стоит говорить.
— Ой! Прости! Нас могут услышать?
— Non. Мы слишком высоко. Но ты ведь хотела послушать музыку?
Пока Маттео потрошил голубя и насаживал его на вертел, Софи прислушивалась. Маттео ее не обманул. Стоя или сидя в разных точках крыши, она слышала обрывки музыки и разговоров, звучащих едва ли не в километре от них.
Пригнувшись, она обогнула крышу, внимательно слушая все звуки, которые приносил ветер. Она услышала спор, должно быть полный французских ругательств, пьяные песни и лай собаки. Но в основном везде царила ночная тишина да раздавалось изредка пение соловьев.
Она вздрогнула, когда Маттео крикнул:
— Софи!
— Да! Что такое? Ты что-то услышал?
— Non. Еда готова.
Манеры Маттео оставляли желать лучшего. Он разрывал голубя зубами, обнажая десны, и ел, не закрывая рта. Софи попробовала взять с него пример, но жир на мясе оказался невыносимо горяч. Софи тотчас обожгла себе нёбо.
Она огляделась, изучая скудные пожитки Маттео.
— Маттео, у тебя есть вилка?
— Нет. Зачем она тебе?
— Разве тебе она не нужна?
— У меня же есть пальцы. И зубы.
— Разве тебе не горячо?
— Нет. — Он показал ей свои руки. — Видишь? Их не обжечь. — Его ладони и кончики пальцев были покрыты толстыми мозолями. — Мне не больно.
— А мне бы вилка не помешала, — вздохнула Софи. — Прости, но у меня пальцы горят. — А пальцы ей нужны были в целости, чтобы она могла играть на виолончели. — А вода у тебя есть?
— Для питья или для пальцев?
— И для того, и для другого.
— Дай посмотрю. — Он взял ее руку в свою. — У тебя руки слишком мягкие.
Поплевав на пальцы, он потер пальцы Софи.
— Просто плюй на них, — сказал он. — Помогает. Вот. Это только для питья. — Он протянул ей жестянку, до половины заполненную водой. — Дождевая вода. На ожоги я ее тратить не могу. И всю не пей.
Софи сделала глоток. На вкус вода была ржавой, но вполне сносной.
— Сиди здесь, — велел Маттео. — Я сделаю тебе вилку.
Маттео разорвал тушку голубя, вытащил вилочковую кость, а затем еще одну длинную кость из ноги птицы.
— Передай мне чайник, — сказал он.
Не боясь кипящей воды, он обмакнул кости в чайник, посыпал их золой и принялся их отскребать.
— Зола все равно что мыло, — пояснил он.
— Правда? — Софи взглянула на его лицо, которое было черным от грязи. — Может… мыло все же лучше?
