Я поднял голову и увидел, что зеркало стало абсолютно черным.
Будто покрыто копотью.
Почему так? Только что я видел в нем свое отражение.
Я натянул рукав свитера на кулак, провел им по черной поверхности. Часть сажи со скрипом оттерлась, появилась гладкая зеркальная полоска.
Я стал тереть дальше круговыми движениями, еще несколько раз провел рукавом по зеркалу, почти очистив его.
И увидел, что за моей спиной стоит человек.
Солдат в грязной шинели с полевыми петлицами. С винтовкой за спиной.
В пыльной каске, с черным от копоти лицом и приоткрытым в ужасе ртом.
Он смотрел через отражение в зеркале прямо на меня, нет — в меня, и даже сквозь меня, и сквозь зеркало, и сквозь самого себя. Взгляд его синих глаз, пустой и страшный, пробрал до самого позвоночника.
Я обернулся.
Сзади никого не было.
Снова повернулся к зеркалу.
Вместо солдата на его месте стоял ребенок.
Лет пяти, белобрысый, в заляпанной красной футболке с Дональдом Даком и помятых детских шортах. С большими синими глазами.
Я отшатнулся от зеркала и вновь обернулся: но ребенок не исчезал, как тот солдат, он точно так же стоял на месте, сунув руки в карманы и с интересом глядя на меня.
Что за?..
Откуда он?
— Ты кто? — спросил я.
Ребенок сделал расстроенное лицо и ответил тихим, тонким голосом:
— Тебе опять плохо, да?
— Мне? В смысле…
— Тебя бабушка звала на кухню телевизор смотреть, — сказал ребенок. — Там Ельцина опять показывают.
— Какая бабушка… — пробормотал я.
Присел перед ним на корточки, стал вглядываться в его лицо. Маленькое, круглое, с обеспокоенными глазами, будто он чего-то боялся — но чего? Меня?
— Тебя как зовут? — спросил я.
Ребенок вздохнул и терпеливо ответил:
— Саша.
Танки!
Они надвигались неумолимой серой массой, взрывая гусеницами снег; с ними шли немцы в длинных шинелях, вскинув наизготовку автоматы и ружья.
— Их там дохрена! — крикнул кто-то.
— Не ссать! — раздался позади голос лейтенанта Старцева. — Всем занять позиции!
Селиванов обернулся вправо: на дороге артиллеристы готовили к бою полковую пушку.
Рядом с ним в снег залег боец с противотанковым ружьем.
— Щас мы им… — сказал солдат то ли Селиванову, то ли самому себе.
— Не стрелять! — крикнул кто-то сзади. — Ближе пусть подойдут!
Мы же не сможем, думал Селиванов, мы же не удержим, ведь их там тьма, целая тьма…
«А ну брось эти мысли», — сказал он себе.
Танки приближались, и уже можно было разглядеть черные кресты на броне, бортовые номера и короткие пушки.
Игнатюк занял позицию справа от Селиванова, а за безымянным бойцом с ПТРД расположился Пантелеев. Остальных пока не видно — значит, рассредоточились где-то дальше.
Селиванов увидел, как один из танков, подойдя еще ближе, встал, и немцы рядом с ним залегли в снегу, а башня стала медленно поворачиваться. Дуло остановилось, глядя прямо на него.
Что-то вздрогнуло внутри, участилось дыхание. Захотелось зажмуриться, но нельзя, нельзя закрывать глаза, когда…
Гулко бухнуло вдалеке, будто выбило пробку из бутылки, взвился серый дымок у ствола, и через долю секунды грохнуло прямо над головой, оглушив, ослепив, засыпав грязным снегом и крошевом красного кирпича.
Селиванов понял, что лежит лицом в снегу, мертвой хваткой вцепившись в винтовку, и не видит ничего перед собой. Разлепил глаза. В голове гудело.
«Жив… жив… жив…» — стучало в мозгу с каждым ударом сердца.
— Дер-р-ржать позиции! — заорали сзади.
Вновь громыхнуло, но уже совсем рядом, где-то справа. Это ударила полковая пушка. Возле одного из танков вздыбился белым фонтаном снег, немцы рассыпались в стороны. Мимо.
— Заряжа-а-ай! — раздалось со стороны дороги.
Танки продолжали движение на поселок.
— Артиллерию подогнать! Артиллерию! — ревел сзади Старцев, видимо по связи. — Нам же тут крышка совсем! Когда? Сколько? Да их тут больше двадцати штук! Короткова мне! Короткова!..
И вновь прогремело оглушающим ударом где-то рядом, опять засыпало снегом и кирпичом.
А вслед за грохотом раздался нечеловеческий вопль.
— Нога-а-а! Нога-а-а! А-а-а-а!
Не думать, не думать, не думать ни о чем, говорил себе Селиванов, и сердце его колотилось, и вздулись виски, и высохли губы.
Бахнул выстрел совсем рядом — это боец с ПТРД, прицелившись, спустил курок.
— Попал, сука! — прошептал он.
В самом деле, один из танков остановился и закрутил башенкой: порвало гусеницу.
Но что теперь один выстрел?
Снова ударила полковая пушка, и еще один немецкий танк остановился в клубах черного дыма. Кажется, выстрелом ему свернуло башню.
И опять громыхнуло со стороны поля, опять оглушило, опять засыпало.
И снова страшные вопли сзади.
Танки всё ближе, и немцы уже засели в снегу, целясь в сторону линии обороны, и захлопали первые винтовочные выстрелы.
— По пехоте ого-о-онь! — взревел сержант Громов.
Захлопали выстрелы, застрекотал пулемет. Селиванов прицелился в серую фигурку на фоне снега и спустил курок. Фигурка рухнула. Убит? Просто залег? Черт его знает.
А Старцев всё орал в телефон.
