Ребенок, который назвал себя Сашей, смотрел на меня боязливо и с любопытством, будто ощущал какую-то угрозу, но не понимал, что именно происходит.
Я тоже ничего не понимал.
— Где твои родители? — спросил я.
Ребенок вздохнул и не стал отвечать.
— Они здесь? Почему тебя оставили одного?
Я сделал шаг к нему, но тот попятился к стенке.
— Ты боишься меня? — спросил я.
Ребенок кивнул.
— Почему? Что плохого я сделал?
И в этот момент снаружи взревели сирены.
Горький запах дегтя ударил в ноздри.
Я сделал еще один шаг к ребенку.
— Слушай, сейчас тут станет темно и опасно.
Но он снова попятился и вжался в стенку. Задрожал, замотал головой.
— Не бойся. Пожалуйста.
Сделал еще один шаг.
Выли сирены, воздух терял прозрачность, перед глазами всплывала черная муть, очертания ребенка становились зыбкими и волнистыми.
— Не бойся, — повторил я, протянув к нему руку. — Всё будет хорошо.
Он еще сильнее замотал головой, а потом выскочил из туалета, уклонившись от моей руки, и побежал в коридор.
— Ты куда? — вскрикнул я, выбежав за ним.
Но он уже растворился в темноте, и не стало видно конца коридора, а стены его окрасились в черноту, и сам свет от тусклой лампы под потолком стал черным.
Я растерянно стоял посреди коридора, пока мир вокруг погружался в абсолютную темноту.
Какой еще ребенок? Откуда здесь вообще могут быть дети?
Галлюцинация?
Точно, чем же еще это может быть.
Парадокс: мысль о галлюцинации успокоила меня. Значит, это только в голове, а не в реальности.
Внутри страшнее, чем снаружи.
Я сел на пол, нащупав руками перед собой стену, и привалился к ней, чтобы переждать темноту. Сколько она будет длиться? Пятнадцать минут? Час? Полтора?
Когда приходит темнота, время начинает вести себя странно: кажется, что прошло десять минут, а на деле это длится уже час. А бывает и наоборот, когда время течет бесконечно и чудится, будто счет пошел уже на часы, а в реальности всё заняло от силы минут двадцать.
Темнота ослепляет целиком, лишая не только зрения и частично слуха, но и чувства времени, даже восприятия самого себя. Прикосновения к предметам едва ощутимы, словно задубела и онемела кожа; ориентация в пространстве посылает тебя ко всем чертям. Личность человека — мысли, ощущения, рассудок, способность осознавать собственное «я» — всё это искажается в черном тумане, теряя мыслимые очертания.
Это смерть? Это сон?
Это провал в черную дыру небытия. Падение из существующего мира в бесчувственное «нигде и никогда».
Нет событий. Нет пространства и времени. Нет тебя.
А может, наоборот, подумалось вдруг мне. Может, темнота позволяет побыть настоящим собой. Чистым бестелесным сознанием, заполняющим всю пустоту мира. Сливаясь с темнотой, ты существуешь сугубо в себе, а твоя самость растворена до кристально прозрачного разума, с которым ты в силу человеческой природы не можешь пока совладать. Быть может, бестелесный дух — конечная стадия эволюции любого мыслящего существа?
Или все-таки это смерть?
А какая разница?
Сидя на полу в непроглядной темноте и пытаясь разобраться в спутанных мыслях, я почувствовал прикосновение чьей-то руки к моему плечу.
Я вздрогнул и в ужасе замер.
Рука. Чья-то ладонь. На моем плече.
Это не ребенок, которого я видел. Это другая рука. Сильная, крепкая, наверняка жилистая. Рука взрослого.
Кто-то видит меня. Кто-то прямо здесь, передо мной.
Потом я почувствовал, что невидимая рука хватает меня за запястье.
Сопротивляться не было сил. Я оцепенел и не мог двигаться.
И, убрав руку с плеча, этот невидимый — тот, из непроглядной черноты, тот, который видит меня, тот, который рядом — вложил мне в ладонь клочок бумаги.
