– Мало ли где… – Хоботов смотрел просительно, – Москва велика… Вот у вас на углу – лаборатория.
– Да, – кивнула девушка. – Туда сдают на анализ.
– Если позволите, я буду там ждать, – сказал Хоботов.
Людочка помедлила, потом сказала:
– Я освобожусь через час.
– Благодарю, – воскликнул Хоботов, – о, благодарю вас.
Леонтий Минаевич отставил пустую бутылку, после чего сказал убежденно:
– И все ж таки – ловок ты сверхъестественно.
Идя к выходу, вслед за приятелем, Савва энергично доказывал:
– Говорю тебе – все она. Уехал Лев Евгеньевич в город, сказал, что к обеду вернется, – и нет. Ни к ужину не приехал, ни к завтраку. Потом объяснил, что попал в ситуацию. Ну, только тут она завелась: я ее вечером успокаивал, и вдруг, понимаешь, она говорит: «Оставайтесь, Савва Игнатьевич». Я, конечно, по стойке «смирно».
Леонтий Минаевич только покряхтывал, да покачивал головой. Приятели выбрались на улицу и снова влились в людской муравейник.
– С этого времени вместе живем, – задумчиво рассказывал Савва. – Он – в одной комнате, мы – в другой. Правда, к весне должны разъехаться. Квартиру им строят. Туда и съедем.
Леонтий Минаевич хитро прищурился:
– Он строил, а ты, значит, будешь жить.
Савва только развел руками.
– Я-то при чем? Они решили. Мое же дело, Леонтий, солдатское.
– Наши тебя поминают по-доброму, – ободрил его Леонтий Минаевич.
– Раньше делал, теперь учу, – сказал Савва еще задумчивей. – Лучше будь, говорит, педагог. Солидней выглядит.
– Ей видней, – лояльно отозвался Леонтий. – Гравер ты был высокой марки. Это могу сказать доверительно.
– Боюсь, теряю квалификацию, – озабоченно вздохнул Савва. – А что человек без ремесла? Поглядел бы, как Лев Евгеньевич мается.
Хоботов стоял на углу, переминался близ лаборатории, куда деловито входили люди, стыдливо прятавшие в газетных листах разнообразные сосуды. Снова принялся сеять дождичек. Хоботов вознамерился раскрыть зонтик. Зонтик плохо слушался своего владельца. Хоботов нажимал, дергал, чертыхался чуть слышно. За этим его и застала Людочка.
– Этот зонтик – большой оригинал, – сказал с принужденной улыбкой Хоботов.
Людочка помогла ему справиться с этим непокорным предметом и матерински улыбнулась:
– Вы как дитя.
– А между тем мне сорок три года, – сказал Хоботов виновато.
– И направление где-то посеяли…
– Да, – согласился Хоботов грустно, – все выглядит ужасно нелепо.
Шагали под черным мокрым шатром, Хоботов отклонял свой зонтик в сторону девушки, но и она проявляла взаимную заботу, пытаясь надежнее защитить многодумную голову своего спутника от набиравшего силу дождя.
– Знаете, – вдруг признался Хоботов, – мне просто стало безмерно страшно, что вы вдруг исчезнете…
– Вы такой одинокий? – участливо спросила Людочка.
– Как вам сказать?.. – задумался Хоботов и неожиданно продекламировал: – «Воспоминанья горькие, вы снова врываетесь в мой опустелый дом…»
Она восторженно его оглядела.
– Это – вы сами? Сами придумали?
– Нет, – скромно сказал Хоботов. – Это Камоэнс. Португальский поэт. Он уже умер.
– Ах, боже мой! – вскрикнула Людочка.
– В шестнадцатом веке, – подтвердил Хоботов.
– В шестнадцатом веке! – поразилась Людочка.
– Да, представьте, – сказал Хоботов. – На редкость грустная биография. Сражался. Страдал. Потерял глаз. Впоследствии умер нищим.
– Надо же! – чуть слышно проговорила Людочка.
Она была потрясена. Ореховые глазки ее увлажнились. И дождевые капли стекали по щечкам, смешиваясь со слезами.
Взволнованный Хоботов умилился.
– Боже, какая у вас душа!
Они вошли в автобус, спасаясь от ливня.
И вновь началась борьба с зонтиком, на этот раз не пожелавшим закрыться. Пассажиры, было их предостаточно, не скрывали неудовольствия.
Людочка пришла Хоботову на помощь. Зонтик послушно свернул свои крылышки. Хоботов страдальчески морщился.
– Что такое? – спросила девушка.
– Поранил палец, – признался Хоботов.
– Платок у вас чистый?
Хоботов залился краской.
– Относительно.
Он не знал, куда деться.
– Лучше моим, – сказала Людочка и протянула ему свой платочек, предварительно смочив его духами.
Они стояли, прижавшись друг к другу. Сидевшая перед ними девица вскочила и предложила Хоботову:
– Садитесь.
– Что вы, – запротестовал Хоботов, – это излишне.
И покраснел.
Девица заторопилась к выходу. Хоботов начал усаживать Людочку, Людочка – Хоботова, в конце концов, на освободившееся место плюхнулся здоровяк в щетине.
За запотевшим стеклом проплывала осенняя сумеречная Москва.
– Вы говорите, он глаз потерял? – спросила Людочка.
– Кто?
– Португальский поэт.
– Камоэнс? – вспомнил Хоботов. – Да. Он – глаз, а Сервантес – руку.
Неожиданно Людочка рассердилась.
– Перестаньте! Это уж слишком.
– Я понимаю, – вздохнул Хоботов, – но что же делать?
Она посмотрела на него с уважением.
– Сколько вы знаете… Вы профессор?
– Нет, я работаю в издательстве, – сказал Хоботов. – Издаю зарубежных поэтов. Преимущественно романских. Но бывает – и англосаксов.
– И все поэты – вот так? – спросила Людочка с почтительным ужасом.
Он печально кивнул:
– Почти.
Автобус на повороте тряхнуло, чтобы устоять, они невольно обнялись. Зонтик выпал из хоботовской руки.
