Стих встает, как солдат.Нет. Он — как политрук,что обязан возглавить бросок,отрывая от двух обмороженных рукземлю (всю),глину (всю),весь песок.Стих встает, а слова, как солдаты, лежат,как славяне и как елдаши[37].Вспоминают про избы, про жен, про лошат.Он-то встал, а кругом ни души.И тогда политрук — впрочем, что же я вамговорю, — стих — хватает наган,бьет слова рукояткою по головам,сапогом бьет слова по ногам.И слова из словесных окопов встают,выползают из-под словаряи бегут за стихом, и при этом — поют,мироздание все матеря.И, хватаясь (зачеркнутые) за живот,умирают, смирны и тихи.Вот как роту в атаку подъемлют, и воткак слагают стихи.<p>Как меня принимали в партию</p>Я засветло ушел в политотдели за полночь добрался до развалин,где он располагался. Посидел,газеты поглядел. Потом — позвали.О нашей жизни и о смертимыслящая,все знающая о добре и зле,бригадная партийная комиссиясидела прямо на сырой земле.Свеча горела. При ее огнетоварищи мои сидели старшие,мою судьбу партийную решавшие,и дельно говорили обо мне.Один спросил:— Не сдрейфишь? Не сбрешешь?— Не струсит, не солжет, — другой сказал.А лунный свет, валивший через бреши,светить свече усердно помогал.И немцы пять снарядов перегнали,и кто-то крякнул про житье-бытье,и вся война лежала перед нами,и надо было выиграть ее.И понял я, что клятвы не нарушу,а захочу нарушить — не смогу.Что я вовеки не сбрешу, не струшу,не сдрейфлю, не совру и не солгу.Руку крепко жали мне друзьяи говорили обо мне с симпатией.Так в этот вечер я был принят в партию,где лгать — нельзяи трусом быть — нельзя.<p>Баллада о догматике</p>
