Думал он и о том, что о случившемся «триста тридцать третий» должен знать обязательно. Но возникал вопрос: а полностью ли эти господа из «Русланд-Норда» закончили свой эксперимент? Или они будут продолжать его и испытывать что-то еще? И тогда ему стоит объединить уже имеющиеся сведения с теми, которые он непременно добудет, и лишь после этого отправлять к партизанам Ермилова… Но кто мог ему хоть что-то сказать о дальнейших намерениях эсэсовцев? И тут неожиданно Шефнер вспомнил Эльфельдта. Лейтенант был на месте последнего испытания. Он мог кое-что слышать. Да и вообще Шефнеру стало вдруг интересно узнать о его реакции на происшедшее. Он надел фуражку, снова вышел из дома и направился в медпункт. Лейтенант лежал на кушетке, курил и смотрел в потолок остановившимся, ничего не видящим взглядом. Шефнер сел на стул. Эльфельдт бесспорно понял, кто к нему зашел. Но и головы не повернул.
— Что с тобой, Гейнц? — делая вид, что ничего не знает о случившемся, спросил Шефнер.
Лейтенант медленно, словно пробуждаясь от тяжелого сна, повернулся к нему.
— Они убили их. Сожгли, как спички, — сказал он.
— Кого? — продолжал темнить Шефнер.
— Этих пленных.
— Ну и что?
— Ничего, конечно. Но уж очень мерзко, — сказал Эльфельдт.
Эльфельдт, естественно, ничего не знал и даже не догадывался ни о существовании «триста тридцать третьего», ни о связях Шефнера с партизанами. Он лишь видел, что майор явно симпатизирует фрейлейн Зое, за которой, кстати сказать, были бы рады поухаживать многие офицеры полигона. В том числе и он сам. Но переходить дорогу старшему по званию было не положено. И лейтенант лишь приветливо улыбался обворожительной фрейлейн и всегда охотно оказывал ей всякие услуги. Никогда и нигде молодой врач не высказывался и против гитлеровского режима. Было даже похоже, что он принимал его как должное. Во всяком случае, идеи о расширении жизненного пространства на Востоке не были ему чужды. Но он был интеллигентным человеком, воспитывавшимся в добропорядочной немецкой семье. И сцена, свидетелем которой он только что стал, не могла оставить его равнодушным. И он назвал ее «мерзкой». Но больше не сказал ни слова. И Шефнер понял, что искать в нем союзника еще рано. И хочет он того или нет, но придется для установления связи решаться на крайние меры.
— Дай мне снотворного, — попросил он, чтобы как-то оправдать свой приход.
— Ты стал плохо спать? — удивился Эльфельдт. — Ты же никогда на это не жаловался.
— Нервишки, наверное, стали пошаливать, — сослался на самочувствие Шефнер.
Эльфельдт достал порошки, протянул их майору и улыбнулся.
— А может быть, сказывается столь долгое отсутствие фрейлейн Зои?
— Может, и это, — не стал возражать Шефнер.
— В таком случае могу вас обрадовать, дорогой Вальтер. Гости сегодня же уедут. И надо думать, все станет на свои места, — доверительно сообщил Эльфельдт.
— Откуда тебе это известно?
— Они сами об этом говорили. Я же был с ними там. Я сам слышал, — ответил Эльфельдт.
— Ну что ж, это их дело, — безразлично проговорил Шефнер и вышел из медпункта.
Информация Эльфельдта сразу же взбодрила его. Не думалось, что тот станет болтать лишь для того, чтобы просто порадовать приятеля.
И на самом деле, все произошло так, как сообщил Эльфельдт. Отобедав, гости начали разъезжаться. А пока они обедали и пили кофе, эсэсовцы сняли с «кадиллака» пробитую «пшикалкой» дверцу, собрали в артхранилище все вновь появившиеся осколки, а солдаты полигона закопали в траншее убитых пленных. Потом все эсэсовцы погрузились на бронетранспортеры, Этцен, Кранц, Пфлюкер и Политов сели в легковые машины, и вся колонна вместе с киногруппой уехала с полигона.
На следующий день оберст-лейтенант Гюнтер объявил на совещании офицеров, что особая зона вокруг полигона ликвидируется и «все возвращается на круги своя». В тот же день Шефнер встретился с Ермиловым. Вернул ему хвостовую часть «панцеркнакке» и сказал:
— Сегодня же отпрашивайся у Вёлера к молодой жене. Сообщение я подготовлю. Передашь его Зое вместе с осколком.
— Где я вас увижу? — спросил Ермилов.
— В столовой. Я буду обедать поздно, в четыре часа.
— Понял, — ответил Ермилов и побежал к шарфюреру.
Вёлер будто бы ждал его.
— А, молёдой мушь, — мягко подшепётывая, по-русски проговорил он. — Ты хотишь к молёдой шене?
— Так точно, герр шарфюрер, — отчеканил Ермилов.
— Когда хотишь?
— Если можно, сегодня после обеда, герр шарфюрер.
— Мошно. Теперь все мошно, — разрешил Вёлер. — Ты веть не отгулял тфа тня.
— Так точно, герр шарфюрер.
— Я отпускайт.
— Благодарю, герр шарфюрер, — поблагодарил Ермилов и вышел из комендатуры.
Шефнер тем временем готовил сообщение для «триста тридцать третьего». Он переписывал его несколько раз. Но все получалось очень длинно. В конце концов уложился в полстраницы.
— Ты же знаешь, что тут происходило? — спросил он Ермилова.
— Конечно, знаю, господин майор. Все знают. Что мы, слепые, что ли? — ответил Ермилов.
— Тогда подробно расскажешь все на словах. А тут только самое главное. Но это ни в коем случае не должно попасть в чужие руки, — предупредил Шефнер.
