Бенкендорф видел, как император почти вжимает голову в плечи. Он был как мальчик, у которого из карманов вывернули ворованные яблоки. Только что не повторял: «Я больше не буду!»
– Вы шаг за шагом предаете заветы покойного брата, вашего благодетеля. Теперь хотите отнять Литовский корпус и едва ли не гласно объявить полякам, что они не получат своих прежде потерянных провинций.
– Это, по крайней мере, честно. Я никого не обманываю, – хмуро бросил Никс. – Что их, то их. Что наше, то наше.
– Но то, что сейчас наше, когда-то было их! – взвился Константин, и не потому, что так уж хотел защитить интересы Польши, а потому, что был удивлен непониманием брата. Очевидные ведь вещи! Пока Никс глядел из Петербурга, его невежество можно было простить. Но из Варшавы-то надо понять…
– Ни Литву, ни Белую Россию, ни Малую, ни Волынь – Русь Червонную – никто им не отдаст. – Было видно, какое усилие сделал над собой Николай, чтобы выговорить это брату в лицо. – Никогда. – Они с Константином смотрели друг на друга едва не с отвращением. Один – всклокоченный, ершистый, как ворон, вылезший из-под снега. Другой – набыченный, большой, вроде бы готовый одной лапой перешибить брату хребет, но почему-то медливший.
– А если так, то какая им выгода оставаться в империи? – выплюнул Константин. – Ради чего они станут подчиняться?
Никс выпрямился на диване и наконец позволил себе рукой разогнать дым.
– А они не ради собственной выгоды в империи. Забыли? Так можно напомнить. Хоть и не хочется. Их завоевали. Они проиграли вместе с Наполеоном и свои жизни, и самою жизнь своей родины. Могли умереть мы. Они были бы рады. Но вышло иначе. Они дышат только по нашей милости. И в составе империи не в надежде на приращения, а как побежденные.
– Но пятнадцать лет прошло! – выдохнул Константин.
– И что изменилось? – Никс сел вольнее. – Мы по-прежнему выдаем здешней казне по миллиону в год.
Братья уже сверлили друг друга глазами.
– Я видел дорогой сюда, как они используются. Недурно. Но мне бы они пригодились дома. А Польша пусть живет из своего кармана. Мы не британцы и у побежденных народов последнее не отнимаем.
Константин отклячил губы.
– Да ты бы все на войну потратил! Известна наша добрая традиция.
Против ожидания Бенкендорфа, государь нашелся.
– А так тратишь ты, на игрушечных солдатиков, которых даже не прислал под Варну, хотя обещал. И я воюю вовсе не из любви к этому занятию. Персы сами напали. Турки не пропускают наших купцов и захватывают на Черном море наши корабли с хлебом. Тамошняя торговля остановилась. Ощутимая убыль казне. Наша бабка Екатерина не так про черноморские порты мыслила.
Тут Константин задохнулся от раздражения.
– Наша бабка! – возопил он. – Августейшая шлюха, которая убила деда и предрешила смерть отца… Да ты знаешь, что я однажды… сам своими глазами… видел ее с графом Зубовым…
Никс встал, прошел по комнате и распахнул окно, чтобы выпустить клубы сизого дыма. Больше дышать было нельзя.
– Сознайся, ты ведь его не в кровати видел, – потребовал царь. – Он на доклад приехал. Так? Она же не такая дура, чтобы в залах, куда каждый может войти, целоваться с любовником.
Константин побагровел от гнева. Было заметно, что его схватили за руку, но сознаваться великий князь не намерен.
– Оставим бабушку в покое, – потребовал император. – Когда она слушала сердца, то была умнее всех своих советников и иностранных философов, которые пытались ее учить. Маман много от нее натерпелась. И смерти отца ей не прощу, ведь это из-за нее он потерял рассудок. От страха. Но, – Никс помедлил, – в Польше она делала все правильно. Не кормила обещаниями, которых не может выполнить. Не сулила вернуть «русскую колыбельку», земли от Киева до Смоленска, тем, кто их у нас же и отнял, когда мы были слабы и лежали под татарами.
Константин махнул рукой, показывая, что история давняя, а для брата все, как вчера.
– В Речи Посполитой эти земли получили новое бытие. Ополячились, если хочешь.
– Обратно обрусеют. – Никс хмыкнул, точно говорил: нашел беду!
– Скоро сказка сказывается. Правильно делала не бабушка, а брат.
– Если правильно, то почему ты столько лет сейма не собираешь? – Никс для верности растворил еще и балкон, откуда потянуло свежим дыханием улицы. – Боишься претензий? Нарушаешь конституцию?
Александр Христофорович понял, что ему пора покашлять и пошуршать бумагами, иначе братья никогда не закончат неприятный разговор.
– Ваше величество…
Явление генерала с делами государь встретил почти восторженно. Наконец-то можно покинуть прокуренную комнату! Император поспешно встал и, коротко извинившись, ушел, почти убежал с Бенкендорфом.
– Давайте сюда! – он размашисто направился к своим покоям. – Я прочту, там прочту, в кабинете, после…
Шеф жандармов знал, после чего. Сейчас швырнет бумаги на стол и потребует переодеваться. Весь провонял табаком! Непереносимо! Но когда камердинер сменит все от рубашки до чулок, император вернется к столу, будет читать, недовольно морщась, поводя шеей и думая о бане, потому что волосы тоже пропахли. Да, ходить в баню после брата Константина – правильное решение.
