Сначала бежали, потом шагом пошли. Козявка больше не пищала, она рядом шла, не отставала, хотя я видел, что ей трудно за мной угнаться, дышала тяжело, но вдыхала уже не басом, немножко успокоилась после того вагона с голыми трупами.
Потом, когда уже далеко отошли, вдруг голос у козявки прорезался. Говорит:
—А меня Ликой зовут. А тебя?
— Лешка, — сказал я. — Молчи теперь, береги дыхание, нам еще далеко.
—Ага, — сказала козявка и замолчала. Правда, ненадолго.
— Это меня мама так назвала, Ликой. Вообще-то я Анжелика. А кто Анжеликой назвал, я не знаю. Наверное, Бог. Мне такое имя не нравится, Анжелика. Длинное.
— Молчи, сказал! Задохнешься.
— Ага.
Минут через пять снова:
— А эти дяди в поезде, которые хулиганили и Вассу убили. У них трудное детство было, да?
— Да, — твердо ответил я. — У них было очень трудное детство. И у тебя будет, если ты сейчас же не замолчишь.
— Ага. А Васса... я сейчас быстренько скажу, чтоб ты понял, а потом опять замолчу, честное слово! Васса — это тетя, у которой я живу, потому что папа с мамой в командировку уехали. Мы в городе живем, а она в деревне. Она мне даже не тетя, а так, родственница. Я ее не люблю, потому что злая, но все равно жалко.
Я даже остановился. Чтоб не как-нибудь, походя, по шее ей врезать, а по-настоящему, от души, чтоб надолго в память запомнила. Лицо у нее было маленькое, растерянное и очень серьезное, и она немножко себе внутрь смотрела—не как те, которые на вокзале, а так, немножко, но мне все равно очень не понравилось.
Козявка тоже посмотрела на меня и тоже остановилась.
— Все-все, я молчу. Все сказала, что хотела, а теперь буду молчать.
Я сказал:
— Привал.
И мы одновременно рухнули в мокрый мох, потому что очень устали. Козявка сказала:
— Мне что-то холодно. Все-все, я молчу.
— Когда холодно, это значит, что требуется сугрев, — повторил я одно из идиотских дядивитиных изречений, придвинул ее к себе и обнял. Она тоже прижалась. Сразу стало теплее. Правда, не так, чтоб намного, ночи в мае жаркими не бывают, но все-таки.
— Во как, — сказал я.
—Ага, — сказала козявка, — Здорово.
И хотя мы с ней жуть продрогли, хотя голод и жажда вдруг стали мучить, раньше как-то не до них было, заснули сразу. Проснулись, когда светать начало, в это время всего холодней, прям колотун.
Я стал ладить костерок, потому что вечная зажигалка всегда с собой, это закон. Потом сходил, насобирал морошки, принес:
—Угощайся.
— Спасибо, — говорит,—я не буду. Я лучше конфетки.
— Конфетки, конечно, лучше, — говорю, —да где ж их взять?
Туг она меня огорошила.
—А у меня их целый мешок, в дорогу насобирала. И вода есть, хочешь? Только она не сладкая, сладкой не было.
— Чи-вооо?!
Я покачал головой—ну и дура! Целый мешок конфет у нее, да еще и вода «несладкая», а она молчала. Взял ее рюкзачок, расстегнул посмотреть — и правда! Гора конфет разных и баклажка пластиковая с водой. Хотя она маленькая была, баклажка эта, грамм на сто пятьдесят. Но это неважно, с водой в лесу проблем нет, да и с едой тоже, если умеючи, а для меня он сызмальства дом родной, не пропаду. Тем более конфеты, они хоть и не еда, но аппетит здорово отбивают.
Пожевал конфет с морошкой, пару глотков воды сделал, встали, пошли.
Козявка помолчала-помолчала, потом говорит:
— А я вопрос задам, можно?
— Можно, сейчас не задохнешься, ведь мы сейчас не быстро идем, так что задавай свой вопрос, — отвечаю.
— А куда мы идем?
Это был самый главный вопрос, и отвечать мне на него совсем не хотелось. Но я ответил:
— Мы в деревню ко мне идем, называется Пестимьяново. Там и еды полно, и огороды, и скотины всякой хватает. Собаки, правда, злые, но они меня знают. Проживем, не бойся, очень хорошо проживем.
— Как же это? — спрашивает козявка. — Ты ехал-ехал от своей деревни, на поездах всяких или, там, на машинах...
— На автобусе. Тьфу ты, черт, в автобусе ехал, а не на автобусе.
— Вот я и говорю — все равно долго ехал, а теперь пешком дойти собираешься. Как это? Ведь машины же быстрее, а ты медленней.
—А они нас везли на перрон как раз с той стороны, куда потом мы на том вагоне служебном ехали, я сразу заметил. Мы как раз в сторону к Пестимьяново ехали, мы же к югу живем от станции. Так что дойти можно, но идти, конечно, придется долго.
Я говорил ей чистую правду, только не всю. Это очень удобно — говорить правду, но не всю. Вроде бы и не соврал, но и серьезного ничего не выдал. Я не сказал ей, что вообще не знаю, сколько километров — пятьдесят? сто? двести? — до моей деревни и в какую сторону к ней надо идти. Я не сказал ей, что заблудился и нахожусь в полном недоразумении, что у нас никаких шансов выбраться, разве что чудом наткнемся на какую-нибудь дорогу, что деревни в этих местах — редкость, уединенно живем. Я не сказал ей, что мы даже как следует заболеть от холода и голода не успеем до этих взрывов, ну а уж после взрывов тут вообще ничего не останется. Я в детстве с папой, когда он еще от нас не сбежал, однажды на разработки поехал, так что видал я собственными глазами, что взрывы делают. И это были обычные взрывы, а атомные, я думаю, еще посильнее будут.
