И тут только я заметил, что рыцарь-то не один был. Ко мне медленно подходил какой-то малый в некрашеной холщовой одежде и лаптях. Ей-богу! В лаптях! Мне он даже как-то симпатичен стал. Несмотря на дубину в руках. Да и что мне эта дубина — пыль из-под чешуек — и то не выбить.
— А ты кто? — спросил я его.
Не отвечает. По глазам вижу — боится, но идет вперед, дубину свою дурацкую занося над головой.
— Вот я сейчас чихну и спалю твою палку нафиг! — честно предупредил я.
Остановился он. Посмотрел на свое детское оружие и на землю его бросил. И сам сел, со слезами на глазах. Жалко мне его почему-то стало. Не люблю слезы, в чьих бы глазах они ни стояли.
— Ну, чего ты? — попытался я его урезонить. — Ты-то, какого рожна в драку полез? Тебе-то чего не хватает?
Поднял голову, в глаза мне с каким-то отчаяньем смотрит.
— За сокровищами пришел... Кисти мне нужны, краски... Знаешь, сколько это все стоит? А где деньги брать?
Растерялся я как-то. Не ожидал такого, честно говоря. Когда эти, на лошадях и в панцирях, с жиру бесятся — это понятно, а тут... И предыдущий Страж, мне квартиру всучивший, когда битвы надоели, ни о чем таком не рассказывал. Потом мыслишка в голову пришла...
— Слушай, — говорю бедолаге, — можешь меня подождать маленько? Тебе ведь, как я понимаю, спешить некуда?
Смотрит на меня вопросительно.
— Зачем? — спрашивает.
— Надо! — веско отвечаю я. — Я скоро вернусь. Если кто придет, говори: на обед дракон ушел, скоро будет. Понял?
Дождавшись кивка головы, я развернулся и бросился в пещеру. Магазины, слава богу, еще, кажется, работают...
...Через час, чувствуя себя великим меценатом — Саввой Морозовым — не меньше, я наблюдал, как парень трясущимися руками перебирал принесенные мною сокровища: карандаши, кисти, краски всякие и зачем-то прихваченный старый цифровой фотоаппарат с запасными батарейками. Пригодится, я думаю.
— Ты это... если не хватит, приходи еще. Только позже немного, после кино. Ладно? — сказал я счастливому художнику на прощанье...
...Сидя в своем кресле и допивая нагревшееся пиво под отточенное бормотанье диктора, я думал о том, что Страж — это все-таки не только страж. Хотя кисти с красками и в наше время недешевы...
Володьку хоронили ранней стылой весной. Умер он, как и жил, странно и нелепо: нашли его в разгромленной, распахнутой настежь квартире. С кем-то он всю ночь пьянствовал, потом по обыкновению учинил мордобой, вышиб дорогих гостей за порог, упал, уснул, а к утру прихватило сердце.
Уголовного дела возбуждать не стали.
Говорят, талантливый был бизнесмен. Словосочетание, конечно, диковатое. Хотя много ли нынче.осталось таких, кому оно покажется диковатым? Да и талант Володькин, по слухам, проявлялся лишь во время вынужденных завязок и блистал до первой серьёзной прибыли. То есть до первой рюмки. Дальше весь бизнес шёл прахом.
Привезли его прямо из морга, в квартиру не поднимали, поставили гроб на пару табуреток перед подъездом, не потрудившись даже прикрыть задние дверцы катафалка. Всё равно потом обратно заносить.
Володька лежал упрямый, недовольный. Казалось, просто не хотел ни на что смотреть. Желтовато-серое лицо его в морге подгримировали, умастили, припудрили. «Некрокосмы, — вспомнилось Ордынцеву. — Украшающие труп». Он подошёл поближе и, скорбно склонив голову, простоял возле гроба дольше, чем собирался.
Сначала решил, что померещилось, но нет: на мёртвом лице медленно и неотвратимо, с каждой минутой ясней и ясней, проступали тщательно замазанные ссадины, кровоподтёки — словом, всё то, что могло послужить поводом к возбуждению никому не нужного уголовного дела. Причиной, видимо, явился резкий перепад температуры, когда тело вынесли из относительно тёплого нутра катафалка в ледяную мартовскую стынь.
В гробу, заваленный цветами до подбородка, лежал забитый насмерть человек.
Самое печальное, остальные тоже это видели. Видели и молчали. Что тут скажешь?
— Убили... — еле слышно охнула мать.
Ордынцев не выдержал и отошёл.
На кладбище не поехал. Вернувшись домой, достал из холодильника сильно початую бутылку водки, сел к столу.
— Ну вот и ещё один... — бессмысленно бормотал он. — Вот и ещё...
За тусклым кухонным окном чернел влажный весенний двор с наплывами льда под деревьями. По плоской крыше девятиэтажки, что напротив, ходили рабочие, временами собираясь в подобия скульптурных групп.
