«Запахи, запахи… солено… свет, вода… хозяйка, хозяйка… мокро, шуршащее… мягко, твердо… хозяйка, хозяйка… радость, радость, радость… бегай, играй… хозяйка… бежим домой… бежим наперегонки… человек… знакомый человек… хозяйка зовет Андрей…»
Слава Богу, бабочки, муравьи и жуки не разговаривали. А то я бы точно свихнулся. «Здравствуйте, дорогая лимонница, побывали уже на лугу? И как нынче у нас с пыльцой? Оранжевой уменьшилось, а желтой прибавилось? Ах, что вы говорите! Полечу, расскажу всему рою…» Бр-р.
Боялся я и последствий. Кто их знает, эти стеклышки, может, у меня от них потом Альцгеймер случится или еще какая гадость.
Но каждый раз, когда я брал «Витрум» в руки, страх отступал. Мне было слишком интересно.
С пятым стеклышком я разобрался в вечно меняющихся и неизменно постоянных желаниях птиц. Многие часы я проводил на побережье, смеясь над болтовней чаек и пытаясь расслышать, о чем шепчутся дельфины вдалеке. Попросил Ленку купить мне хомячка.
Еще я подкармливал приблудную кошку, пока в один прекрасный день с помощью Фиговины не выяснил, что полосатая хитрюга кормится еще в трех домах. Впрочем, я продолжал выставлять миску с молоком на задний двор и после данного возмутительного открытия.
Иногда я думал об академии наук, ученых, нобелевской премии. А иногда не думал. В конце концов, это мое стекло. Я за него честно заплатил.
Только хотелось исследовать еще и еще.
Что принесет мне шестое, я мог лишь догадываться. Но это должно быть что-то грандиозное. Передача мыслей на расстоянии?
А возможно, найдется и седьмое, и восьмое, тогда Фиговину нужно будет чуть-чуть переделать…
Но все это не сейчас. Сейчас я отправлюсь обедать, развлекать Леську, читать того же Гамильтона, смотреть квалификацию в «Формуле». А вечером – умываться и спать. Я удостоверюсь, что племяшка почистила зубы, пожелаю ей спокойной ночи и поеду к себе. Перенесу свое тело из коляски на кровать, изворачиваясь, словно здоровенный уж, сниму штаны и рубашку и лягу.
Пусть мне приснится что-нибудь хорошее.
Жара приходит неумолимо. Со лба льет пот, то и дело съезжает набок дурацкая каска, в тяжелых сапогах угли. Жара не знает жалости, она – единственная истинная инквизиция. Огонь – единственный истинный мессия. Они кладут твое тело на жаровню и подбрасывают дерева в топку. Они смотрят, как ты ползешь, падаешь и встаешь для того, чтобы снова опуститься на колени.
Жарко. Как тогда, в июле, в позапрошлом году. Тогда плавился асфальт у цветочной палатки, прятались от иссушающего зноя прохожие, дядя грохнулся с солнечным ударом. А мои плечи обгорели до волдырей. Я ойкал, подставлял плечи Ритке, и она мазала их сметаной…
И сейчас снова пузырятся волдыри, хрустит и лопается черная кожа. Только рядом нет Ритки, чтобы спасти меня от жары.
Жара подходит ближе, ты кланяешься ей, каска слетает на пол. Поклон недостаточно низок, и тут же следует наказание. В поясницу ударяет огненная волна, а следом за ней волна морская, ледяная.
У тебя больше нет дяди. У тебя больше нет ног. У тебя есть только стекло.
Маленькое голубое стекло, в котором отражаются огненно-алые лучи заходящего солнца.
Я проснулся на рассвете. Не знаю, что меня разбудило – слишком жаркое одеяло, шорох в комнате или дурной сон. Я остался лежать с закрытыми глазами, слушая, как тикают настенные часы со сломанной кукушкой (дядино наследство). В оконную щель задувал прохладный бриз, он же доносил неясный шум с пустынного пляжа.
Шум. Пустынный. Пляж.
Я открыл глаза.
Что-то было не так. Но не понятно что. Окно на месте, кровать на месте, стол на месте, кресло на месте, дверца… Дверца шкафа приоткрыта. Странно. Я закрывал ее вчера. Убрал «Витрум», повернул ключ и… и оставил его в замке! Вот болван. Но как…
Я дернулся, приподнимаясь на руках.
– Олеся! Олеся! – позвал я и прислушался.
Из соседней комнаты не раздалось ни звука.
– Олеся! – крикнул я громче.
Тишина.
– Олеся, иди сюда! – заорал я уже во всю мочь.
Ни голоса, ни движения.
Я, корячась на постели, натянул на себя штаны и сполз в кресло. Коляска дернулась и нехотя проползла пару метров. Аккумулятор! Гадство, забыл зарядить. Ну давай, давай, шевелись, дурацкая машина.
Кресло сместилось еще немного, я выехал из комнаты и добрался до Леськиного закутка. Отодвинул штору.
– Леся…
На постели лежала байковая простыня, огромная пуховая подушка и шерстяное одеяло. Все, как и должно быть. А вот кто там
Несколько мгновений я сидел, не двигаясь, затем развернулся. Кресло катнулось и замерло. Сволочной аккумулятор! Цепляясь за стены, я покатил к входной двери. Шестидесятикилограммовая коляска двигалась натужно, ручного привода у нее не было.
– Леся! Леся, ты где?!
Дверь распахнулась от моего толчка. За ней, зевая и потягиваясь, шелестело море, неспешно просыпалось тихое побережье. Я окинул взглядом полоску пляжа. Никого. Дальше – никого. Бетонный пирс – нико…
Господи…
Бежевое в белый горошек платье, желтые босоножки. Больше отсюда ничего не видно. Просто прилегла? Отдыхает? Уснула?
– Олеся!
