— От костров по степи уж зарево, — негромко прогудел Вельяминов. — Жгут, не боятся — хозяева степи.
— Пусть похозяевают еще ночку.
Снаружи донеслись громкие голоса, стража кого-то не хотела пускать. Вельяминов вышел, скоро вошел с двумя ополченцами, третьего, со связанными руками, они крепко держали за плечи. Увидев государя, все трое низко поклонились.
— Дозволь сказать, государь? — зачастил тонким голосом приземистый ратник. — Десятской я, из смердов, с-под Суздаля. Ордынца вот пымали, с нашей тысячи ордынец оказался.
Лицо связанного, бритое, с выпирающей челюстью, показалось Димитрию знакомым.
— Какой он ордынец? — удивился Бренк. — Ты в рожу-то ему глянь хорошенько.
— Рожа-т у нево, государь, вроде нашенска, а слова не-ет, слова вражески.
— Брешешь ты! — со злобой крикнул связанный.
— Я брешу?! Это я брешу? — десятский чуть не заплакал от возмущения. — Ну-ка, Ерема, сказывай государю! Што он брехал мужикам, ну?
— Верно, — степенно подтвердил Ерема, стискивая плечо «ордынца» медвежьей пятерней. — Брехал, будто воеводы, — опасливо глянул на Вельяминова, — будто оне тово… етово…
— Ну-ка, ну-ка, чего оне там «тово»?
— Дык етово… мол, войско погубить надумали. Загнали, мол, промеж рек, а как татары зажмут нас тут — всех и порубят. Отойти, мол, и то некуда…
Глаза Димитрия похолодели, он упорно сверлил Ерему взглядом, того даже пот прошиб.
— Дак ты што ж, ратник Ерема, испужался, коли бежать-то некуда?
— Вот и я тож… — заикнулся было связанный, но государь жестом оборвал его:
— Ну-ка, Ерема, ну-ка?
— Я-то, государь, вовсе не испужался, потому какие из нас, пешцев, бегуны от татарина? Наше дело — бить ево, покуль он те башку не смахнет аль сам ямана не запросит. Вот которы помоложе ратники, оне ведь про воевод наших и поверить могут. Особливо ежели не смыслит иной, што промеж рек-то против татарина стоять способней, нежель во чистом поле.
— Ай да Ерема! — глаза государя смеялись. — Дак чево ж ты, умная голова, тово-етово — не ответил при всех дураку сему бритому?
— Я-то ответил, государь, да ить он в другие сотни ходил и там небось брехал.
— Чей ты? — спросил Димитрий связанного. — Как звать?
— Гришка, с рязанской земли, беглый. Ты ж пытал меня, государь, о Бастрыке сгинувшем.
— Не врешь. Што ж ты, Гришка, воев моих смущаешь? Аль не ведаешь, што за вредные слухи карают, как за измену?
— Помилуй, государь, смущать других не хотел, сумленье часом нашло.
— Коли нашло сумленье, поди сотскому скажи аль прямо князю, который первым встретится. Зачем же такое орать, не подумавши? Пристукнули б тя мужики, и спроса с них нет. Война ж идет!
— Помилуй, государь.
— Самого тебя сумленье взяло аль кто подсказал?
— Авдей Кирилыч говорил нам, он в другой сотне. С коломянами-то совестно ему, разжалованному боярину, он и нас к суздальцам позвал. Помилуй!..
— Ступай на свое место, Гришка. За глупые слова завтра в битве оправдаешься. Развяжите.
Гришка бухнулся в ноги, ратники — озадаченно:
— Значится, што ж, зря мы ево?
— Не зря! Эй, отроче, налей воям по ковшу доброму.
Мужики, перекрестясь, благоговейно осушили по большому серебряному ковшу, поклонились, ушли довольные. Останутся жить — век вспоминать им этот ковш из государских рук.
Димитрий обернулся к воеводам, в запавших глазах — темень, холод, гнев.
— Ну, бояре? — будто за горло схватил словом. — Ну?
— Прости, государь, — Бренк потупился. — Там, в Коломне, я не все сказал об Авдее. Пожалел, думал, и без того наказан. Своих людей он не пускал в ополчение, пока я не вмешался.
— И ты молчал, зная приказ мой?! Ты, Бренк?
— Прости, государь.
— Что ж, коли так, его и судить не надобно. Он тот приказ мой знал и все же нарушил его. Тем он сам себя приговорил.
— Я казню пса, государь, — сказал Вельяминов. — Мы твои подданные, и наши руки — твои руки.
— Нынче же, при факелах, перед войском! По всей рати объявить, за что казнен вор и изменник.
Перед закатом отряды Орды увидели большое русское войско на правом берегу Дона и поспешили донести Мамаю. После невиданной вспышки бешенства, обретя речь, он выдавил:
— Дмитрий спешит увидеть свой позор!
— Поможем ему в этом, повелитель, — отозвался Темир-бек.
Земля гудела. Высокая жесткая трава стелилась под копыта конных тысяч, на розовый закат оседала степная пыль, пыль лежала на броне и лицах воинов. Мамай ехал, стискивая зубы. Мамай теперь знал отчетливо: Димитрий опередил его союзников и собирается сам навязать битву Орде. Этой дерзости москвитянам властелин Золотой Орды никогда не простит. И радости ударить первыми не доставит. Вызвал двух опытных мурз, прошипел сквозь зубы:
— Ты поскачешь навстречу Ягайле, ты — навстречу Ольгу. Скажите: если завтра на рассвете они не будут на Куликовом поле, их шкуры я прикажу натянуть на ордынские бубны.
Один осторожно спросил:
— Сказать им это твоими словами, повелитель?
— Если вы скажете другими, на бубны натянут ваши шкуры.
Трогая коня, подумал: «В который уж раз тороплю шакалов. Все напрасно. Теперь не успеют».
— Как служит Авдул? — спросил Темир-бека.
