— У нас все равны, как в бане. Все носи одинаковые!
Глеб присвистнул:
— Хэ! Кто все? Кто все?.. Не хочешь, а рассмешишься!.. Что, и Машуня, и Антонка, и я, и ты, и мамка — все равны? Антя достаёт мне головой до мышки. Машутка ещё короче. И все одинаковые носи? Ты сошил эту чуньку по маминой калошке. Маме её и оставь. А нам… — Глеб поставил на отрезанный кусок шины свой размолоченный ботинок, очертил карандашом. Другой кусок подложил Антону под обутую ногу, обмахнул карандашом. — Нам давай по нашим меркам. Зачем нам шить по маминой ноге? Не перевязывать же чуньки на ноге верёвочкой, чтоб не слетали!
В душе Митя согласился с Глебом. Но принять это он не мог. Не дорос ещё, братка, учить старших!
Не дорос-то не дорос, да тогда неправ и Сергей Данилович? Сергей Данилович говорил в классе, что все у нас равны. А этот шкетик упёрся: не равны. Похоже, его правда. Выходит, учитель неправ, а вместе с ним и я? И прав один Глебочка, не видавший ещё школу и в глаза?
С досады Митрофан щелканул Глеба по верху уха.
— Эв-ва, Балда Иваныч! Ещё в школу не ходил, а уже такой вумный, как вутюк. А что с тобой будет, когда в ту школендию побежишь?
Глеб зажал боль в ухе, промолчал. Чего не вытерпишь ради новых чунек?
До самой старой ночи Глебка с Антоном ждали чуники. Но так и не дождались. Зато утром, едва пролупив глаза, увидели у койки две новенькие пары. Надели. Ловкие, удобные. В самый раз.
— Нога в чуньке прямо спит как дома! — подхвалился Глеб Мите.
— Да что она, беспризорка? — довольно пожмурился Митя. — Где ж ей ещё спать как не дома?
Ещё вчера за окном беспризорно болтались редкие снежинки, а сегодня повалил точно из ковша февральский дождь, уже по-кавказски тёплый, обомлело-радостный.
Митя убежал в школу, а братья вылетели в беспогодицу обгулять обновку. Раскидав перед собой руки на воображаемом огромно руле и правя им, то басовито подвывая, как студебеккер, тяжко ползущий в гору с грузом, то жалобно подскуливая на лад полуторки, Глеб с Антохой бешено носились под ливнем по жирной грязи, и пацанва, с фырчаньем табунком клубясь за ними следом, обалдело млела от восторга, во все глазоньки с немым изумлением таращилась на их отпечатки легковушных шин.
— Вот это класс! — стонало пацаньё.
Вечером на чуни положила глаз и сама Аниса. Осведомилась, в какой это Москве раздобыли.
— Братик Митя сошил! — похвалился Глеб.
— Что-то веры не дам… Моднячие штиблетики, вечные. Избою не жди… Всёшки где, Митрюшечка, укупил?
Митя зацвёл. Его чуни принимают за магазинные! Вот и он на конике!
— Да не покупал я, тёть Ань! Правдушки, сшил… Видите, кое-что и я могу… Сварить что, помыть… Руки-то на что привязывал Боженька?
Тем временем Глеб разулся. Аниса увидела, что носки на пятках у него прохудились. Сняла с мальчика носки.
— А то сапожульки новые, а пяточки голые. Негожо так…
Аниса села штопать. Это выдернуло Митю из себя.
— Да не беспокойтесь Вы за нас! — въехал он в каприз. — Мы сами! Сами! У самих же руки без дела висят!
И будто в оправдание того, что вовсе не зря болтаются у него руки, Митя нервно свалил в корыто ведро холодной воды. Тут же птицами полетели в нее рубашки, штаны, майки, что толсто висели на спине койки. Из печки черпнул ладошкой-лопаткой золы, шлёпнул в одёжную горку.
— Ты зачем ещё грязней делаешь мои штаники? — крикнул Глебка. Его штаны лежали поверху. — Разве так мама делала? Забыл?.. Она сыпала золу в марличку, завязывала и клала не в холодную воду, а в горячую. И мыла нам головы.
— Так то головы! — нашёлся Митрофан. — Такую дурную башку, как твоя, и кипятком не отмоешь с самым лучшим мылом! Не то что в холодной воде с золой. Жалко, нету мылки… Ну да этот тарарам, — взгляд в корыто, — и в холодной воде с золой денька за два умякнет, чисто выстирается сам. Без помогайчиков!
На первые глаза, увлечённый маленький человечек толковал сам с собой. На самом же деле выпевал Анисе. Поймала это она и не знала, как быть. Взять и уйти? А Полькин наказ? Её замешательство накинуло мальчику храбрости.
— Так что уж не учащайте Вы к нам, — сказал прямо. — Не убивайтесь. Мы сами с усиками… А у Вас и своих забот полный мешок да ещё вприсыпочку.
— Лепишь ты, Митрюха, старее деда… Ну-ну… Что эт, дедо, за мой мешок у тебя такая переживанка?
Митя насупился индюком. Отмолчался. Аниса не полезла в новые допросы. Живо дочинила носки и ушла.
— Ты чего так с нею? — насыпался Глеб на Митрофана. — Она помогать приходит. Она добрая, хорошая. А ты! А ты!..
— Все хороши, пока спят носом к стенке и ничего не видят кроме снов.
— А разве видят с закрытыми глазиками?
— Видят. Невредно бы и знать.
— Ну-к закрой… Тэ-эк… Ну что ты видишь?
— Ничего.
— Жалко, — постно вздохнул Глебка. — А я тебе дулю скрутил.
— А я тебе за такое скрутю шейку. Но мне сейчас некогда. Это удовольствие я перенесу на потомушки.
