Митя смотрел-смотрел, слушал-слушал темноту, угрелся на полу и задремал.
— Ну, не отзывается картуз? — колко спросила мама. Спросила, абы разбудить лодырита.
— Как воды в рот набрал, — лениво ответил Митя. Не понравилось ему, что сон порвали.
Не отпуская рук от ушибленного лба, Антон заметил, что из-за плоской, неглубокой корзинки с наседкой как-то хитровато выглядывал злополучный козырек. Мальчику показалось, что кепка смеялась и пряталась за той корзинкой под койкой. Он достал её, вежливо возложил Мите на голову.
— Ты где её выколупал? — Митя уныло встал, захлопнул люк. Песец! Крути не крути, а культпоход в Мелекедуры не отменяется! — Так где?
— В новом сундуке! — Антон повёл взгляд на корзинку с наседкой.
Над речкой Скурдумкой, в лощине, сбился такой тугой туман, что хоть режь ножом на громадные глыбы до неба. Сквозила прохлада.
Ради согрева Митя бежал. Вдруг он услышал:
— Аря-ря-ря! Чьи-то скирды горя. И мыши горя. Аря-ря-ря! И пускай горя!
«Что там за хулиганик? Голосок знакомый…»
Остановился. Обернулся.
Из белой кисеи выломился Глебуня. Хэх, следом причёсывает!
— А ты к-куда, бессерёжная Марютка?
— На Кудыкину гору горшки колоть! Я хочу с тобой, Митечка!
— Ну раз хотно, я-то что. Айдаюшки. Теплей будет. Только на мне не кататься, как устанешь. Кто будет орать: «
— В этой.
— Угадал! — Митя в приветствии вскинул руку. В восхищении хлопнул по ней Глебка. Он был отчаянно доволен, что его взяли. Но заставить показать и другую руку, на которой тоже стекленели мозоли, не догадался. Потому и служи. — Кукарекай!
Глеб наставил ладошки скобками ко рту, сторонне потянул:
— F,f-f!.. Ve-e-eif-f!.. Ve-e-eif-f!..
Озлился Митя:
— Что ж ты так дохло пищишь? Не бздишь, не горишь… Ну кто поверит, что ты идёшь наниматься? Нету силов крикнуть — откуда им взяться в деле? Нам грозит сегодня безработье!
Глеб добросовестно набавил крику. Однако из саклей с ровными сизыми гривками дымков не схватывались бежать навстречу, не распахивали в поклонах перед ними ворота. К юным босым труженичкам никто не посылал даже малейшего любопытства.
— Оя! Да пускай эти гопники[77] подавются своим виноградом! — упалённо бормочет Глеб, обводя горькими глазёнками поверх заборов и рясные яблони, и стены виноградных гроздьев, что золотились на молодом солнце. — Пойдём вон к той тетёньке. У ей мы были с мамой, когда ещё менять было чего. Мы менялись, а она не схотела. Так всего дала. Она добрая. Я помню, где она живёт.
— Тогда веди, Поводыркин!
Хозяйка непритворно обрадовалась братьям. Как нельзя кстати наскочили. С дня на день отпихивала она сбор винограда. Да и как собирать не представляла. Помочь ей в том, выкатить из беды было некому. Свои цыплята рвались в сборщики — не подпускала к ольхам, спеленатым лозами-змеями. На той неделе с лестницы сломила у низа три гронки к столу, а на большее нет духу. Выше драться трусит, не громыхнуть бы костьми.
И вот сам Господь за руку подвёл ей кротких ангелов-спасителей.
— Ти
— О! Не бойтесь, бицола. Я спец лазить. Ловчее неё!
С невозможной, с запредельной лихостью Митя потыкал пальцем в кошку на плече у старшего хозяйкиного мальчика. За ним, убывая в росте, лесенкой подходили меньшие, друг из-за дружки вперебойку совали руки старому знакомцу Глебке.
— Здрасти, руски! Помогайчик!
Глеб дичился шумного внимания, супился, невесть зачем унёс руки за спину. Со сверстниками он сходился конфузно. Левую руку — для близкого друга! — у него все-таки выхватили, степенно, уважительно все тискали по очереди, коротко вскидывая её.
— Это rfhubf, хароши малчик! — подхвалила хозяйка Митю. — Ти виноград… — что следовало понимать, ты пойдёшь рвать виноград, — а ти… — она повернулась к Глебу, но он не дал сказать, что же доручалось ему, навспех вкрикнул:
— …тоже виноград! — и от её табунка перебежал к Мите, вцепился клещишками в плечо. Мы везде только напару! Нас никто не разлепит. Даже ты, царевна виноградская!
Хозяйку тронул этот неодолимый аппетит к работе.
Она светло улыбнулась протестантику, как можно мягче возразила:
— Нэт. Ти не виноград… Ти эст
Глеб занозисто мотнул головой:
— Неа! Балбесничать я сюда пёрся? Под-мо-гать!
Он посмотрел на Митю.
Глаза Глебки молили:
«Митечка! Ну вбей хоть ты за меня словко!»
Митя себе на уме молчал.
— Я не возражаи, — шутливо добавила хозяйка. — Помогаи гуляи мои малчик.
Помогать гулять её жердяям? Помогать сшибать баклуши? Ну упаришься, весь упылишься от такой работёхи!
Часто, протестующе завертел Глеб головой.
