Хозяйка расстроилась. Ей не хотелось обижать, бить отказом, но и не могла она позволить ему лезть под небо. Какой риск! Надо придумать что-нибудь попроще. Но что?
На вздохе ветерка щемливо зашелестели кукурузные листья. Початки выщелкнуты. Зябнут под кислым осенним солнцем одни пустые пересохлые будылья.
–
С кукурузной делянки, где рос и виноград (сама делянка вжималась в спину двора), хозяйка пошла в бухару, вынесла два серпа.
— Ти и ти, — ткнула пальцем в Глеба и в своего старшего сына, к нему тоже заодно обратилась по-русски, — будэт помало… помало… — Изящно, легко срезала будылку, вторую, пятую. Сложила в снопок. — Понимаем?
— Да уж как не понять? Или мы без понятия? — привяло ответил Глебка Анисиными словами, принимая серп и в зависти косясь на Митю. Не скупясь, щедро, заботисто Митя плевал на ладони, готовился лезть.
Хозяйкин же сын серп не взял, брезгливо отшвырнул в кусты.
— У всякого хитруши, — сочувствующе-насмешливо сказала она ему по-своему, по-грузински, — в голове девять лисиц вертится, и одна одну хвостом не заденет? Я вижу, чем ты дышишь. Как кидался, так и подберёшь. К ольхам сам не подходи, не пускай и его, — кивнула на Глеба. — Гоги, до тебя всё доехало?
— Наверное… — ненастно пропыхтел он.
С двумя младшими погодками она пошла в угол делянки и дальше, в ложбинку, на плантацию добирать последний, уже погрубелый в осенней утренней прохолоди чай.
Митя всё страшился, что хозяйка поцарапает голову,[81] передумает, ушлёт и его рубить кукурузу, и он с кошачьей прытью подрал на ольху вперегонки с самим собой. За ним шуршала листвой, гналась перевёрнутая царская корона — изящная, высокая и тонкая в виде конуса корзинка кодори. Кодори была на веревке. Другим концом верёвка держалась за Митю, тесно обжала, обняла его в поясе.
В два огляда он на всех парах возлетел в такую высь, что у Глеба закружилась голова.
— Митечка, — заныл Глеб, — убьёс-се! Как убьёс-се — домой не приходи. Мамча заругает!.. Ну, куда ты улез в саму небушку? Ну, куда-а-а?
Митя гордовато приставил ладошку ко лбу. Где там наша хозяйка?.. Уже далеко-раздалеко. Можно дёрнуть и песняка, разве оттуда услышит? И он ералашно завёл:
Пение небес подогрело Гоги. С корзинкой на боку он в нетерпении топтался у ольхи, всё бросал звероватые зырки вослед матери. Наконец её вынесло из виду, закрыл бугор. Гоги судорожно пострелял к Мите.
На первом осадистом суку беглый привалишко.
— Руски! Руски! — скрадчиво заторопил к себе рукой Глеба.
Глеб набычился. Чего скакать за этим неслухом? Конечно, рвать виноград кому не в охотку? Но если тебе повелели валить кукурузное чало, так вали! И он с вызовом наживился резать свои будылки.
Рядом в кукурузе деловито греблись куры. И был там занятный цыплок с четырьмя ногами и двумя гузками. Мелекедурское диво! О нём даже по газетам писали.
Глеба не мог на него насмотреться. И, позвав Гоги, указал на цыплёнка. Смотри, какая невидаль!
Но Гоги кисло, тоскливо присвистнул и уже тише, без аппетита покарабкался дальше.
Зудится Глебке подсмотреть, ну как они там на ольхе. Там-то куда интересней, занятней. С ольхи всё видать, а видеть всё вокруг ему первая радость. Он в незнакомое как место идёт, липнет душой ко всякой неизвестной мелочи. От поворота до поворота летит бегом. Всё обстоятельно обозрел первый, теперь можно и подождать попутчиков. Дождётся и снова вскачь до нового изворота… Там, на верхотище, не надо никуда как машина бегать. Толечко толкай нос во все стороны, глазу доступна всякая даль. Вот где лафа! Да и винограду ешь по полному рту.
Мальчик скользом пустил взор на дерево. Тут же сдёрнул к серпу. А ну подумают подглядливые верхоскоки, что меня завидки скребут? Он угинается, плотно вжимается в работу. Проворно вспархивает серп, весело взблёскивает на солнце белая дужка его зубов.
Ленивый облом сухого сучка заставил вскинуться. Не беда ли? Не свалился ли кто?
Нет, никто не свалился кроме отжитого сучка. Глеб проводил его падение и невесть зачем, будто ему заломили лицо, снова поднял голову и очумело вытаращился, не в силах отодраться от увиденного.
По вымытой сини неба суматошно накатывались одно на другое громоздкие сизо-розовые облака винограда, словно настоящие маленькие красные облачка, комками набросанные как попало при закате на горизонте, суля наутро вёдро и ветер. До рези в глазах он ясно видел каждую точёную ягоду, налитую тёмно-красным жидким солнцем. Ягоды ало просвечивало дневное светило. Вот Митя потянул руку; красно-розовое облако качнулось под пальцами и в пленительно-чистой тиши сентябрьского утра Глебка услышал колокольно-хрустальный перезвон коралловых солнц.
— Эшто-о тэ-эк жа-адно-о г-глиди-ишь ты-ы-ы на не-бу-у-у-у?.. — скрипуче-ехидно пропел Митя.
