Он в воображении выстроил в порядок пускай и маленькие на глаз взрослого свои первосентябрьские события. Все они ему нравились. Правдушка, несладко таскать полную сумку яблок. И хошь не хошь, выжми местечко для тетрадок. На яблоках не станешь же писать. Но есть и последняя переменка, когда все, выголодавшись, просят яблочка на зубок. И как жалко, что на всех не хватило сегодня…
Он весело пожмурился своим мыслям.
— Ты чего блестишь, как намасленный блинец? — спросила мама.
— Это, — Митрофан мрачно раздул ноздри над кашей, — он готовится урадовать Вас первой двойкой.
— А вот и нет! А вот и нет! — Антон крутнулся к окну, шатнул к боку тюлевую занавеску и разлил щёку по стеклу, лупясь в темноту. Растерянность на его лице вытянулась в недоумение.
— Ты что потерял? — шутливо спросила мама.
— Месяц потерял… Вчера ещё был…
— Чего, чего? — Митрофан ядовито надставил лодочку ладони к уху. — Вчера над двором стояла чаша с молоком, а сегодня нету? Молочко выпили, а чашечку кокнули!
— А куда, ма, делся старый месяц? — огорченно спросил Антон. — Вчера он был очень пухлый, толстый, жёлтый. Он что, заболел? А без месяца так темно… Кругом звёздушки, звёздушки, звёздушки… Рассыпался горох у наших у ворот, ни лопатой не сгрести, ни метлой не смести… Звёздушки низкие, прямо пальчиками трогай…
— Чего ж мнёшься у окна? Иди и трогай! — серьёзно подсоветовал Глеб.
— Ручки коротковаты! — прыснул Митрофан в ложку.
Поля осуждающе посмотрела на Митрофана, и он конец смеха проглотил, отчего и покраснел.
Антон напомнил про своё:
— Так куда, ма, старый делся месяц вчерашний?
— Старый месяц на звёзды всегда крошат, — ответила Поля тихо, как-то таинственно-властно.
Все безразговорочно поверили.
— А кто крошит? — шепнул Глеб.
Кто крошит, Поля не знала, а только крошит. Она считала, раз родился человек, на небе загорается его крошка месяца — звезда. На небе у каждого сияет-живёт своя звезда, потому как сколько на земле людей, столько на небе и звёзд. Голубое поле часто серебром усыпано… Ещё про звёзды старые люди сказали: поверх деревьев свечи теплятся. И теплятся до поры, покуда жив человек. Звезда падает, по примете, к ветру. Это для посторонних. Но в одно время умирает человек и падает
Придавила жуткая, томительная тишина. Все как-то внутренне ужались, прилипли тягостными глазами к небу, к этой синей шапке в серебряных заплатках. Уже стемнело. Сидели без огня. Было видно в окно, как по небу, суля на завтра ветер, как бы бежали звёзды, эти ночные светляки; одновременно казалось, синие потолочины накрепко приколочены золотыми гвоздями; светящиеся их шляпки мирно, святочно посвечивали на одном и том же месте, вовсе не летели эти белые светляки по синему пологу…
Страх круглил, напрягал ребячьи глаза. Сдавливая в себе панику, Митрофан хорохористо вшепнул Антону в ухо:
— Не пялься в окно — никогда не отдашь чалки! Включи мозги… Намотай кой на что… А то ты слишком горячий любитель камушки считать…[90]
— Больше не буду, — торопливо покаялся Антон.
А Глебке почему-то примлилось, что Маня умерла лицом к окну. Покойников он боялся и ему ли выследить, поймать такую тонкость? Но сейчас казалось, всё было именно так, лицом к окну. И разве на звезду на свою она смотрела? Не могла она видеть свою звезду: раскрытое окно прохладно, таинственно, прочнозелено завешивала яблоня. Тогда только завязалось лето. Нет, то было немного рпньше, в конце весны. На яблоне едва свертелись белёсые мохнатые зелепушки.
Было воскресенье. Мама и Митрофан собирали чай. Как велось, на выходной припасались в бригаде лучшие делянки, люди раньше обычного, ещё потемну выскакивали на плантацию. Работали в воскресенье до обеда. А тут обед уже пробежал, а мамы и Мити нет да нет.
Голод ломил, гнул в крюк.
Маня с Антоном ныли напару. Антон бродил по комнате, не забывал ронять редкие слёзы. Глеб отстранённо слушал их и думал, что ж такое дать им хоть на полизушки.
Распаренная зноем яблоня устало жалась к бараку, к его тени. Оперлась ветвями на стену. Отдыхала. Нижние ветви разморенно возлежали, отдыхали даже и на подоконнике.
На правах старшего Глеб взобрался на лавку, отщипнул зелёный катышек. Попробовал и сморщился. Слёзы без спросу покатились по щекам.
Не было еды и это не еда.
А что если… Невесть почему он побрызгал из своего петушка на яблоко. Горечи в нём убавилось вроде. Захлёбисто сжевал одно, другое… Невыносимо видеть голодному, как едят, да тебе не подносят.
— Жрун! Жрун! Жрун! — взбунтовался Антон. — Всё сам да сам! А нам?
— Вам может не подойти… Малешки ещё. Вот проверю на себе… Если хужей не станет…
— Жадобистый ты! Жаднюга!
— Я? Да слопайте хотько всю дереву! — махнул Глеб на ветки, что свисали к подоконнику. — Всю! С корнями! С листьями! С червяками! С паутинищей!
