Валентин ПИКУЛЬ
Полет и капризы гения
Москва 1836 года... Жаркое летнее утро.
Елизавета Ивановна открыла двери и всплеснула пухлыми руками, такими плавными, и на каждой ладони - розовая ямочка.
- Ваня, - певуче позвала она мужа, - смотри-ка, гость-то у нас севодни какой приятной.
Из комнат выбежал Иван Дурнов, весь в радости: сам великий маэстро навестил жилище скромного московского живописца.
- Карл Палыч! - воскликнул он. - Дорогой вы наш...
Да, это был он. Короткое сильное туловище с животиком, выпиравшим из-под белого жилета, а руки маленькие и нежные, как у избалованной женщины. Но в пожатии они сильные, эти руки.
- Не ждал, Ванюшка? А я запросто... Не разбудил?
- Да нет, что вы! Мы рано встаем...
Брюллов снял шляпу, волосы золотым венцом распались над его массивною, но прекрасною головой. Он поцеловал руку хозяйке, и юная Елизавета Ивановна, кутаясь в старенький платок, невольно смутилась:
- Карл Палыч, что вы... Я по утрам такая некрасивая бываю, сама себе не нравлюсь.
- Синьора, - ответил Брюллов, - все мы, как правило, всегда некрасивы по утрам. Но вы... Вы даже не знаете, как вы божественны сегодня. Ванюшка, почему ты не напишешь портрета жены?
И этим он окончательно смутил женщину... Дурнов забегал перед создателем "Последнего дня Помпеи", услужливо отворял двери.
- Ваня, - сказала ему жена, - пойду приберу себя малость.
- Нет, нет! - властно удержал ее Брюллов. - Этот платок, поверьте, вам к лицу. Он украшает вашу прелесть.
- Еще бабушкин.
- Это ничего не значит...
Брюллов прошел в гостиную. Сел плотно, как хозяин.
- Ну, что. Ванюшка, стоишь? Давай, хвастай...
Дурнов, краснея, предъявлял свои последние работы:
- Мазочек вот тут не удался. А так-то ничего вроде...
Брюллов недовольно взмахивал короткой рукой:
- Дрянь! Мусор! Выбрось!
Солнечный луч замер на лице юной хозяйки.
Брюллов засопел, будто его обидели.
- Карл Палыч, - снова заробела женщина, - уж вы так на меня севодни смотрите. Право, и неудобно даже... Ведь неприбрана я!
Брюллов молчал, сосредоточенный. Неожиданно крикнул:
- Ванька! Палитру волоки. Ставь холст.
Дурнов одеревенело застыл - в растерянности:
- Зачем?
- Тебя не спрашивают зачем. Ставь, коли велю.
- Мигом.., есть холсток. Для вас.., мигом!
Перед мольбертом Карл Павлович Брюллов не спеша, со вкусом выбрал для себя кисть и стал отбивать ее ворс на ладони.
- Так и сидите, - сказал хозяйке, пронизывая ее взглядом...
Собрались домочадцы, пришли знакомцы из соседних домов по Никитской улице. Стояли в дверях, недвижимые, наблюдали. Имя Брюллова гремело тогда не только в России, но и во всем мире. Как же не повидать великого человека?
- Господи, - переживала, вертясь на стуле, Елизавета Ивановна, - да некрасивая я севодни. Дозвольте хоть приодеться мне!
- Синьора, уже некогда, - отвечал ей Брюллов.
- Лиза, - вступился муж наставительным тоном, - ты гению не перечь. Карл Палыч без тебя лучше все знает...
Стало тихо. Проснулась и зажужжала муха.
- Коли меня не уважаешь, - бубнил Дурнов, - так хоть гения уважь. Или не слыхала, что такое вдохновение?
- Слыхала... Застращал ты меня словом этим.
- Помолчи хоть ты, Ванька, - строго потребовал Брюллов.
В общей тишине щелкала кисть по ладони живописца.
- Вообще-то.., дрянь! - неожиданно произнес маэстро.
- Что, что? - спросил хозяин. - Какая дрянь?
- Дрянь, говорю.., вдохновение - дрянь! Порыв к работе важнее. На одном вдохновении далеко не ускачешь. Гений - это лишь талант, который работает, работает, работает.., пока не сдохнет. Разве не так, Ванюшка? Корпеть надо - тогда получится.
Дурнов вдруг подумал, что гость его, столь знаменитый, берет за погрудный портрет с бар иногда по 10 000 рублей, да еще кривится при этом. Ивану Трофимовичу стало не по себе...
- Между прочим, - пожаловался в потолок, - нуждишка у нас. С хлеба на квас перебиваемся...
Брюллов пасмурно и недовольно глянул на него:
- И я, брат, нуждаюсь.., сильно задолжал на Москве!
Величавым жестом он взялся за палитру.
Дурнов предложил ему уголек для разметки холста:
- Уголек-то.., держите. Вот он.
Брюллов молчал, нацелясь глазом на рдеющую от смущения Елизавету Ивановну. Боясь, что угодил не так, как нужно, Дурнов отбросил уголь и протянул взамен кусок мела:
- Может, мелком фигуру очертите, как и водится?
- Зачем? - спросил Брюллов отвлеченно.
- Все живописцы так-то мудро поступают.
- А я, прости, не мудрец, - отвечал Брюллов.
И вдруг.., о ужас! Кисть его полезла прямо в раствор красного масла. Рука выбросила кисть вперед - и в самом центре девственного холста бутоном пышным расцвела ярчайшая точка.
Никто ничего не понимал, в дверях зашушукались.
- Эй, вы! Потише там... - прикрикнул хозяин.
Брюллов утомленно, словно проделан адский труд, откинулся на спинку стула. Минуты три он с удовольствием любовался этой красной точкой, возникшей посреди холста по его желанию.
- А что же это? - осторожно спросил Дурнов.
- Губы.
- Впервые вижу.
- Дурак! Или губ никогда не видел?
- Да нет, кто ж так делает, чтобы с губ начинать?
- Я так делаю. Могу и с уха начать... Чем плохо?
