— Да уж конечно нет, он и выпивает-то всегда стаканчик пахтанья, правда подозрительно прозрачного пахтанья, он выпивает этот стаканчик одним духом, он может опрокинуть их пять, шесть подряд, и ни в одном глазу, я это сколько раз видел! Но однажды мы здорово посадили его в лужу. Ой, парень, вот был праздник так праздник! Он нас до ручки довел, вечер за вечером сидел с нами и все толковал про Иисуса, так что у нас кресты начинали плясать перед глазами, вот мы в конце концов и взбесились и решили ему отплатить. Всемером отправились в пивную «У Мавра» и попросили Катса, хозяина, чтобы, когда придет пастор, он наливал нам обыкновенную воду и только иногда — рюмочку водки, а пастору давал бы как можно больше старого джина. Ну, уселись мы за столик, ждем. Можно биться об заклад, что в десять часов он заявится, и верно, в пять минут одиннадцатого он был тут как тут. Конечно, стукнулся лбом о дверную притолоку. Он, видишь ли, всегда об нее стукается и начинает трясти головой, как свинья, которая поймала крысу. И в заключение долго поет, псалом сто девятнадцатый, все восемьдесят восемь куплетов. Он, конечно, подсел к нам за столик, а мы прикинулись совсем пьяненькими, ну, конечно, мы и правда малость уже набрались. Он завел обычные разговоры: грешники в опасности, горькая чаша, праздность, сатанинское зелье, дьяволова подушка, искушения, святой дух, прошелся по Библии от Книги Бытия до Откровения, а тем временем сам накачивался как пивная бочка, и ни в одном глазу, ни после пятой рюмки, ни после десятой, ни после пятнадцатой. А мы, чертыхаясь про себя, рюмка за рюмкой дуем воду. И все-таки мы стали пьянеть, ведь после четырех рюмок воды мы выпивали рюмку водки, а пили мы с ним наравне. Ему как маслом по сердцу, если ты почувствуешь себя по уши в дерьме, потому что тут уж он загонит тебя в угол — и ты и оглянуться не успеешь, как начнешь то хныкать, то призывать свою бабушку. А в конце концов будешь призывать Иисуса. Когда дело дойдет до этого, он станет молиться вместе с тобой, и тогда ты пропал, пропал со всеми потрохами. Сейчас опять так и пойдет, думал я в тот вечер, он нас всех перепьет, и я уже готов был молитвенно сложить руки, но не смог, так как здорово надрался. И тогда я подошел к Катсу и сказал ему: теперь подавай нам только воду, а ему тащи все вперемешку: виски, можжевеловую, коньяк — все, что у тебя есть. Катс с готовностью нам подыгрывал, для хозяина пивной мало радости, когда пастор каждый вечер является проповедовать и молиться к нему в заведение. Стало быть, мы пьем воду, он — виски и все прочее, сперва он отхлебнул и поглядел как-то странно, мы уж было подумали: ну, пиши пропало, но даже оглянуться не успели, как он вылакал все до дна — и опять за свое: «К Господу воззвал я в скорби моей, и он услышал меня, — еще одно виски, — Господи, будь милостив ко мне, грешному, — югославское пойло под названием «сливовица», одна рюмка которого валит человека с ног, — Иисусе, смилуйся надо мной, — рюмка водки, — Господи, сжалься…» — ну и так далее, и по-прежнему ни в одном глазу. Но вдруг что-то забрезжило, правда, сначала мы ничего не заметили, просто он затянул: «Предваряю рассвет и взываю; на слово Твое уповаю», и мы уже подумали: этого только не хватало; а завели мы его, видно, здорово, потому что пел он очень громко. А потом Кор де Баат начал смеяться, тихонечко, про себя, и я шепотом спросил у него, что он нашел смешного, и Кор ответил: «Он фальшивит». Мне-то слон на ухо наступил. Но тут пастор встал, захлопнул свою Библию и довольно долго возился, пряча книжицу, а ведь обычно он ее прячет и снова выхватывает молниеносно, как ковбой — револьвер из кобуры. Ну и довольны же мы были! Он ушел, что-то лепеча, язык у него заплетался, мы пошли за ним и видели, как его забрали двое полицейских, это была прекраснейшая ночь в моей жизни, точно тебе говорю, право слово, прекраснейшая ночь в моей жизни, потом мы отпраздновали это событие, ох и кутнули же, ты просто не представляешь. Я сроду так не надирался. И что самое замечательное — с того вечера он в пивные не заходил, ну а теперь я промерз до костей, пойду выпью, пока.
Он пошел прочь, а я крикнул ему вслед: «Как тебе не стыдно!», но он даже не оглянулся.
