Прошло больше двух недель с той ночи, когда я увидел пастора, обнимающего фонарный столб; как и каждую субботу, ближе к вечеру, я шел по бечевнику вдоль проток, направляясь к озеру Боммеер. Встречный ветер свирепо налетал на меня, желая наградить простудой, но я согревался быстрой ходьбой. Дойдя до конца дороги, я увидел человека на мосту, переброшенном здесь через протоку; за ним начинается ухабистая тропа, которую редкие обитатели этого района метко окрестили Стиральной Доской. Возможно, в эту субботу я и пошел туда специально, чтобы повидаться с человеком, который стоял сейчас на мосту и в котором я еще издали узнал своего двоюродного брата. Накануне вечером мне пришло в голову, что именно он-то и может знать подробности насчет упившегося пастора. И я знал, что в субботу после обеда его почти всегда можно найти на мосту. Он стоял там то ли чтобы плевать в воду, как говорил он сам, то ли чтобы прийти в себя с похмелья. В пятницу вечером он всегда так напивался, что ему приходилось брать такси до Стиральной Доски; впрочем, он часто напивался и в другие вечера. Из всех алкоголиков в нашей семье он был самый закоренелый; богом забытый грешник — вот кто он был.
«Мне надеяться не на что, — часто говаривал он мне, — я согрешил против Святого духа, и потому не мешайте мне получить свое в этой жизни, чтоб было что вспомнить в аду». Как другие с уверенностью причисляют себя к избранникам божиим, так он с уверенностью считал себя пропащим. Никто не мог разубедить его. И по этой причине он наслаждался жизнью земной, то есть напивался.
Я подошел и стал рядом на мосту. Он взглянул на меня, не поздоровавшись, не сказав ни слова. Плюнул в воду, которая быстро унесла плевок.
— Ну и холодище, черт побери! — произнес он наконец. — Сейчас бы в самый раз выпить.
— Зачем же ты здесь стоишь? — спросил я.
— Чтобы замерзнуть, — ответил он. — Тогда мне больше захочется хлебнуть спиртного.
— А я думал, тебе всегда хочется.
— Нет, — сказал он, — теперь уже нет, длинный старается отбить у меня вкус.
— Длинный? — переспросил я удивленно.
— Голиаф, — сказал он, не вдаваясь в подробности.
— Голиаф? — переспросил я еще более удивленно.
— Неужто ты не понимаешь, о ком я, ну этот дылда с железным желудком, сто девятнадцатый псалом[50], чемпион мира по велогонкам и ору, и еще по выпивке. Черт дери, сколько этот тип может выхлебать! Но один разок мы таки уложили его под стол, один разок…
— Ты говоришь о пасторе? — спросил я осторожно.
— А о ком же еще? И это называется пастор!
Он прищурил свои водянистые глаза и провел ладонью по лицу. Несколько раз, тщательно прицелившись, сплюнул в воду; его била дрожь.
— И это называется пастор! Ты точно знаешь, что он пастор? Он ведь ни одной пивнушки не пропускает.
— Врешь, — возмутился я. — Он заходит в пивные, чтобы вытащить оттуда ребят из нашей общины.
— Ну и дурак же ты, — сказал он.
А потом засмеялся, вернее, попробовал засмеяться, но у него ничего не получилось.
— Понимаешь, — терпеливо начал объяснять мой кузен, — так он, конечно, говорит: дескать, я захожу в пивные, чтобы вытащить оттуда нашу молодежь, но на самом деле ему всего лишь нужен предлог, чтобы выпить. Думаешь, нет? Просто чертовски ловкий субъект, сообразил притвориться, будто проводит облавы в пивных во имя Иисуса… Посмотришь, как он будет горевать, если наша молодежь перестанет ходить в пивные, он тут же сменит вероисповедание и возьмется за какую-нибудь другую молодежь. Просто помрешь со смеху.
— Он уже обратил многих ребят, — сказал я сердито. — Я не верю тебе ни на грош.
— Сопляк, сколько тебе лет? Двенадцать?
— Четырнадцать! — опять возмутился я.
— А мне двадцать четыре, я знаю, что почем. Недавно я видел его на Ка… ну, в общем, в одном месте, которое тоже не очень подходит для истинного реформата. Скажешь, он и туда заявился, чтобы хватать грешников за шкирку?
— Куда? — спросил я.
— Придержи язык, не твое дело. Когда этот длинный лоботряс заходит в пивную, чтобы вытащить оттуда своих молодых прихожан, он всегда заказывает себе хорошую порцию чего-нибудь крепкого. Потом подсаживается к твоему столику и заводит про Иисуса, черт бы его побрал.
— Не богохульствуй, — сказал я.
— Что ты мелешь, дурачок!
— Ты не должен богохульствовать, — повторил я строго. — А пастор ведь не может сидеть просто так, он должен хоть немножко быть заодно со всеми.
— Это точно. Начинает давить тебе на психику, пока ты нюни не распустишь. Мол, Иисус не оставит без помощи ни одного грешника и так далее… До тех пор, пока я совсем не протрезвею; а потом что?
— Вот видишь, он обращает тебя, хочет тебя спасти, для него дело совсем не в выпивке.
