«Их тринадцать тысяч, — заметил крестьянин, — так сказал шофер, а договаривались мы, что крыс будет десять тысяч и я получу по полгульдена за штуку, стало быть, мне причитается шесть с половиной тысяч гульденов, иначе я их сегодня же отправлю отсюда».
«Через час сотни уже не будет, — ответил я, — а завтра утром наверняка и тысячи».
Я сам ужаснулся бесстрастности своего тона.
«Как это?»
«Сами загляните в клетки».
«А мне начхать, — сказал крестьянин. — Их тринадцать тысяч, вот и все, и причитается мне шесть с половиной тысяч гульденов, а не пять».
Слова его я расслышал, но они не дошли до моего сознания. Я только подумал: это невозможно, и лишь с изумлением и ужасом смотрел на клетки, в которых, когда на них не попадала струя воды, еще здоровые крысы с почти гуманной поспешностью, появляющейся у них, лишь когда они поедают друг друга, прогрызали бока своим большей частью еще живым товарищам и вытаскивали кишки. Каннибализм в гигантских масштабах — такого мне еще не приходилось видеть. Во сне качество нередко переходит в количество. Когда я влюблен, мне часто снится, будто я стою у подножия храма, а между мной и входом — высокие ступени. На этих ступенях стоят девушки, как две капли воды похожие на ту, в кого я влюблен, и по количеству девушек на лестнице можно заключить, насколько пылко я влюблен. Когда я влюбился в Марейке, я как-то раз увидел на лестнице целую тысячу Марейке. И потому в сарае у меня возникло ощущение, словно я вижу сон, словно вновь переживаю во сне то, что наяву произвело на меня сильное впечатление: клетку с крысами, где пять животных пожирают своего шестого собрата. При этом мне прежде всего бросилась в глаза именно поспешность животных, такая же, какую можно видеть в фильмах о шимпанзе, пожирающих павиана, — поспешность, которая заставила Пита Севенстера, опытного и трезвого этолога, воскликнуть: «Похоже, они чувствуют себя виноватыми и оттого стараются поскорее закончить свое злодейство». Здесь спешили повсюду: в каждой клетке шло великое пожирание, в каждой был десяток мертвых или пожираемых заживо крыс и сотня живых, которые сначала выгрызали внутренности и только потом принимались за мускулы, а в конце концов оставляли лишь кончик хвоста да несколько зубов. И ничем тут не поможешь. Я не мог ничего поделать при страшной нехватке питьевой воды и, хоть это бессилие угнетало, отупляло меня, произнес: «Надо немедленно доставить сюда поилки с водой, а крыс рассадить свободнее, максимум по двадцать штук в клетку, и обязательно покормить».
«Их нужно забрать отсюда, — прошептал парень, который привез меня. — Их выгружали в присутствии полиции. А к тому же здесь чуть ли не десяток детей: еще сегодня вечером вся округа узнает, что сюда привезли крыс, которых нельзя выпускать. Поэтому их надо отсюда забрать, мы их погрузим в фургон для скота, сделаем вид, будто едем в Германию, а сами отвезем их в другое место, Вальтер уже снял другой сарай».
«Но сначала их надо напоить и накормить», — запротестовал я.
«Сначала их надо увезти. У тебя будут большие неприятности с делфтской общиной, если там узнают, что крысы все-таки доставлены».
«А у тебя будут еще большие неприятности с Обществом защиты животных, если там узнают об этих измученных жаждой каннибалах».
«Тем больше оснований забрать их отсюда».
Пока мы с ним перешептывались, я разглядел в стенках клеток множество дырочек, через которые крысята вылезали наружу. Они уже вовсю шныряли по балкам под потолком, испуганно бегали по полу, заняли верстак, и добродушный сонливый кот удивленно таращился на движущиеся белые пятна, ничего не предпринимая.
Бегство крыс подчеркнуло мое бессилие. Ну что еще я мог сделать? И стоило ли что-нибудь делать, если крыс сперва надо было перевезти в другое место? I know the reason of all this evil, подумал я, это же фильм. Фильм о чуме в Европе, действие которого происходит во времена, когда ни одна душа не имела ни малейшего понятия о связи между чумой и черной крысой, и ради этой неведомой тогда связи здесь находились тринадцать тысяч бурых крыс-альбиносов, разделившихся на две группы: на тех, кто пожирали, и тех, кого пожирали.
Когда я вышел из сарая, и посмотрел на спокойные белые облака, и вдохнул весенние запахи, как бы навевавшие нечто благое, происходящее показалось мне нереальным, я словно видел все это во сне. Но тем не менее я чувствовал себя подавленным и был не в состоянии ничего делать, а поэтому только дал парню адреса двух моих студенток, которые раньше работали с крысами. «Может быть, — сказал я, — они не откажутся помочь». Прямо передо мной белый крысенок устремился в спасительные заросли дудника.
Так я освободился от крыс, спихнул ответственность на своих студенток, которые пожертвовали выходными днями на троицу, чтобы с помощью привезенных из Зевенара поилок и клеток положить конец каннибализму.
